— Только не выкладывай ничего с вечера, — бросил Джастин, не поворачиваясь. — Пускай они выкладывают. Мы — объект. Не инициаторы.
— Конечно, — безэмоционально отозвалась Мел.
Вечер уже опускался на пригород, когда они подъехали к большому, светлому особняку. На входе — яркие фонари, подиум из живых цветов, фотограф, бокалы с шампанским.
Лора вышла навстречу — в узком платье из чёрного шёлка, волосы гладко зачёсаны назад, губы ярко-красные. Она была той самой женщиной, которая всегда знает, в какой угол обернуться, чтобы её заметили.
— Элизабет! — воскликнула она, протягивая руки. — Боже, ты с каждым годом только красивее. Как ты это делаешь?
— Прячусь дома, — усмехнулась Элизабет. — Иногда это полезнее, чем любой уход за кожей.
— А это твоя прелесть, Мелисса, — Лора обернулась к девушке. — Уже взрослая. Вся в маму.
Мел вежливо улыбнулась, и пока женщины болтали, скользнула взглядом по толпе. Всё было как в глянцевом журнале: пары в вечерних нарядах, женщины с бокалами, мужчины, обсуждающие "вопросы рынка", официанты — как из каталога модельного агентства, с одинаковыми лицами. В углу Джастин разговаривал с каким-то чиновником и одновременно скользил взглядом по стройной официантке, та, смеясь, наклонилась к нему ближе, чем того требовал этикет.
Мел задержала взгляд.
Он флиртует? Или просто ведёт себя, как всегда?
Ей захотелось сделать шаг вперёд, сказать что-нибудь, но вместо этого она достала телефон, сделала вид, что пишет кому-то, и медленно отвернулась.
— Он всегда был… слишком дружелюбен, — вдруг произнесла Лора, будто читая мысли Мел.
— Кто? — не оборачиваясь, спросила она.
— Джастин. Ты знаешь, ты слишком добра к нему, как и твоя мама, — Лора посмотрела на Элизабет, которая в этот момент смеялась, держа бокал.
— Может быть. — сухо ответила Мел.
Вечеринка шумела за стеклянными дверями, но сад казался отдельным миром — тёмным, влажным от вечерней росы, тихим и почти нереальным. Над аккуратно подстриженными кустами порхали светлячки, между деревьями тускло горели декоративные фонари. Здесь пахло жасмином, хвоей и чем-то ещё — возможно, сырой землёй под ногами.
Мел вышла босиком, сняв туфли у заднего выхода. Кожа ступней приятно касалась холодной плитки. Она прошла по дорожке, задерживая пальцами волосы, как будто пыталась выжать из них напряжение.
Быть красивой, быть идеальной, держать спину прямо, улыбаться, следить за матерью, за отцом, за официантками…
Мир внутри её головы гудел.
— Никак не думал встретить тебя здесь, — раздался голос чуть сбоку, спокойный, хрипловатый, как у тех, кто говорит редко, но метко.
Мел обернулась. Из-за деревьев вышел мужчина в форме — полицейская куртка, фонарик на поясе, руки в карманах. Он выглядел усталым, но собранным. Его глаза — светло-серые, почти стальные — задержались на лице Мел, потом медленно скользнули в сторону дома.
— Мистер Доуэлл, — сказала Мел, не скрывая удивления. — Патрулируете вечеринки теперь?
Он усмехнулся, не меняя выражения лица.
— Скажем так, кто-то из гостей вызвал подозрение на въезде. Местная полиция попросила подстраховать. Я здесь всего минут двадцать.
— И решили заглянуть в сад, — кивнула Мел.
— Это моё любимое место. В детстве я часто прятался в садах. Иногда легче слышать правду среди кустов, чем за столом.
Он сделал пару шагов ближе, но оставил между ними вежливую дистанцию.
— Ты часто гуляешь одна?
— Только когда хочется дышать. Или не дышать — это как посмотреть.
Он посмотрел на неё внимательно, но без давления. Мел вдруг почувствовала себя чуть менее напряжённой, чем минуту назад.
— Как мама? — спросил он мягко.
— Хорошо. Выглядит шикарно, правда?
— Всегда выглядела так, — ответил он, глядя куда-то в сторону, будто вспоминал. — Она любила такие встречи, ещё в школе ей нравилось внимание. Мы были в одной параллели. Элизабет — всегда центр комнаты. А я — скорее дверной косяк. Стою в тени и наблюдаю.
— В вас до сих пор это осталось, — слабо улыбнулась Мел. — Вы стоите, пока другие бегают.
Нейтан чуть кивнул. Между ними повисло молчание. Тихое, но комфортное.
— А твой отец?.. — вдруг произнёс он, глядя на дом.
Мел напряглась, будто на неё набросили мокрое одеяло. Веки чуть дёрнулись, руки опустились. Вечер снова стал тяжёлым.