Устроившись в кресле, она включила фронтальную камеру.
— Ну что, мои хорошие, — сказала она с натянутой, идеально натренированной улыбкой. — Сегодня у нас книжный клуб, и, если честно, я немного уставшая, так что решила себе… чуть-чуть позволить.
Она подняла бутылку и показала в кадр.
— Bourgogne Hautes-Côtes de Nuits. Нежное, насыщенное и, как я люблю говорить, лучше, чем некоторые мужчины.
Лёгкий смех.
Лента в комментариях сразу ожила. Сердечки, «вау», «какая красивая», «а что читаете сегодня?» — привычный, обволакивающий фон.
— Но, ребята, — продолжила она, делая серьёзное лицо, — алкоголь — это, конечно, плохо. Особенно если пить без повода. Или с плохими людьми. Или из пластикового стакана на кухне с запахом селёдки. Всё имеет значение.
Опять смех. Она наклонилась ближе к камере.
— Так что если уж и баловать себя, то пусть это будет красиво, достойно и… по-французски.
Она закончила эфир так же быстро и чётко, как всегда — лёгкий кивок, едва заметная улыбка, словно ставила в ленту ещё один безупречный кадр из идеального дня. В её глазах мелькнула привычная уверенность, и на экране всё выглядело именно так, как должно — спокойно, просто, красиво.
Но стоило камере выключиться, и та улыбка сразу растворилась, как будто её никогда и не было. В гостиной наступила тишина — тяжёлая, почти осязаемая, как пауза перед грозой. Впереди — вечер, полный притворства, разговоров, улыбок, которые ей нужно было надеть на лицо, словно маску.
Сегодня она была к этому готова. Может, даже слишком.
С точностью до минуты Элизабет вошла в библиотеку, где уже собирались гости. Она знала, как важно появиться именно в этот момент — не опоздать, но и не прийти слишком рано. Время — мелочь, но эта мелочь могла многое сказать о ней.
— О, вот и наша королева! — громко воскликнула Мэдди, театрально размахивая руками. Её голос звенел в комнате, разгоняя остатки напряжения.
— Где же ты так задержалась, мадам Бургундия? — подхватила Эшли, и вокруг раздался дружный смех.
Элизабет улыбнулась, немного поклонилась, словно играя роль, которую ей предписали с самого утра. — Я, как всегда, боролась с пробками, косметикой и всеми этими ожиданиями общества, — её голос был лёгким, но с оттенком шутки, который умел скрывать усталость. — Но, как видите, победила.
Комната взорвалась аплодисментами, смехом и кивками одобрения. Она почувствовала, как её обнимают, как протягивают бокал с вином. Кто-то уже поднял телефон, чтобы сфотографировать бутылку и написать что-то вроде: «Это вино стоило бы вдвое дороже, если бы в нём был твой автограф».
Она отвечала всем, как умеет — уверенно, дозированно тепло, с чуть заметной дистанцией, которая делала её недосягаемой.
Все обожали Элизабет, потому что она умела быть одновременно своей и выше всего этого. Но когда она, разливая вино, машинально оглядела комнату, что-то вдруг кольнуло в душе — слабое, но острое ощущение отсутствия. Чего-то… или скорее кого-то.
— А Тереза?.. — осторожно спросила Элизабет, стараясь придать голосу лёгкий, почти небрежный оттенок, чтобы не выдавать внутреннего волнения. — Она сегодня не смогла прийти?
Женщины в комнате обменялись взглядами. Кэрол отложила книгу с тихим вздохом, словно отвечая на невысказанный вопрос, который висел в воздухе.
— Ты не знала? — спросила она, чуть понижая голос. — Она давно уже не приходит. По слухам, но мы так и не поняли откуда эти слухи, у неё проблемы с попугаем, а потом она просто перестала отвечать на звонки. Мы ей писали,звонили но...
— Кажется, — добавила кто-то неуверенно, — она просто хочет побыть одна.
Элизабет застыла на месте. Бокал в её руке внезапно стал непомерно тяжёлым, как будто вино изменило свою природу и превратилось в груз.
Она не звонила Терезе. Не писала. Даже не вспоминала её в последнее время.
— Боже… — тихо пробормотала Элизабет, опуская взгляд на пол. — Я ужасная подруга.
Эти слова сорвались с губ неожиданно, безо всякого фильтра. Настоящие, слишком настоящие, на фоне общего веселья в комнате — неловкие и странные.
Но никто не стал на этом заострять внимание. Мэдди мягко прикоснулась к её руке, словно передавая невысказанную поддержку:
— Мы все иногда уходим в себя. Особенно сейчас. Все же знают, что у тебя непростой период.
Элизабет кивнула, но глубоко внутри что-то зашевелилось. Совесть? Или её бледная тень?
В памяти всплыли яркие моменты с Терезой — как та крепко обнимала её, когда было трудно, как приносила вишнёвый пирог «только для тебя», как писала ей наивные, но искренние стихи. И вот теперь… она просто забыла.