Её взгляд невольно зацепился за бутылку на столе. В этот момент Элизабет вдруг почувствовала, что сегодняшний день — не про книги и не про вино. Этот день — про то, как всё медленно и неотвратимо уходит из-под контроля.
Идеальные матери, как известно, не садятся за руль после трёх бокалов дорогого красного. Идеальные матери вызывают такси. Улыбаются, расплачиваются щедрыми чаевыми, говорят «спасибо» и садятся на заднее сиденье, как будто только что вышли с глянцевой обложки жизни. А потом дают водителю адрес, который не имеют права называть вслух.
— Улицу знаете? — тихо уточнил таксист.
— Да, — ответила Элизабет, глядя в окно, — это на холме. Слева от старой школы. Там не ошибёшься.
Глаза щипало — но не от вина. Она не могла понять, почему именно сейчас её несло туда, куда она сама не хотела идти. К дому Терезы. Почему именно сейчас? Почему не раньше? Почему именно тогда, когда тревога, словно кость застрявшая в горле, не давала ей нормально дышать?
Дом подруги стоял в слабом свете уличного фонаря, как выцветшая старая фотография, которой давно никто не касался. Он казался таким же усталым и заброшенным. Тишина в этой части улицы была почти осязаемой — ни света в окнах, ни звука, лишь деревья тихо шептались на ветру, словно обсуждая её появление.
Элизабет поднялась на крыльцо и постучала. Сначала три раза. Потом ещё два, медленно, настойчиво. В ответ — только тишина.
Она заглянула в окно, чуть отступила назад, сдвинулась вбок, чтобы лучше разглядеть. Жалюзи были плотно закрыты, но между ними оставалась тонкая щель — пустота и тьма за ней говорили о том, что свет в доме давно не зажигался. Ни единого шороха, ни звука шагов.
"Может, она спит?" — мелькнула мысль.
"Может, её просто нет дома?"
"Может, я опоздала?"
Пальцы дрожали, когда она достала телефон и нажала на контакт «Тереза». Звонок. Один гудок. Два. Тишина.
— Пожалуйста... — выдохнула она почти шёпотом, но на том конце не было ответа.
Она уже поворачивалась, собираясь уйти. Уже говорила себе: хватит. Уже поставила ногу на первую ступеньку вниз к тротуару — и вдруг заметила машину. Она стояла на обочине, чуть в стороне, точно так же, как в тех тревожных моментах, которые не давали покоя. Тёмно-серая, покрытая грязью, с помятым корпусом и сломанной антенной, словно забытая всеми. Сердце сжалось от холодной тревоги. Машина, которую она мельком видела у кладбища. Потом у школы, рядом с парковкой. И теперь — здесь.
Здесь, на пустынном отшибе, где никто просто так не паркуется. Дом Терезы стоял в стороне от улиц, где не гуляют, где не проходят пешком — здесь либо живут, либо приезжают с чёткой целью. Это уже не паранойя. Это была слежка.
Элизабет не дёрнулась. Она знала, как быть блестящей актрисой, когда этого требуют обстоятельства. В её глазах мелькнула лёгкая улыбка — как будто она вдруг вспомнила что-то светлое, тёплое, спрятанное глубоко внутри.
Без спешки достала телефон и заказала новое такси. К счастью, прежний водитель не уехал далеко — уже через пять минут он снова появился рядом, словно приглашённый на повторение сцены.
— Передумали? — прозвучал его голос с лёгкой улыбкой, в нём звучала тёплая насмешка.
— Подруга не открыла дверь, — ответила Элизабет ровно, но с оттенком надежды, — надеюсь, она не обиделась.
Она села в машину, и в тот момент, когда они медленно выезжали с холма, взгляд невольно мелькнул в зеркало заднего вида. И там, конечно же, был он — Том.
Его старая, покрытая пылью машина с грязным капотом, ленивым, будто неспешным включением фар и медленным стартом казалась настолько же случайной в этом мире, как и его появление здесь. Будто он просто ехал в том же направлении, случайно совпав с её дорогой.
Элизабет не удивилась. Она выпрямила спину, глубоко вдохнула и поправила волосы, словно готовясь к началу давно известной игры.
Игра, которая начиналась здесь и сейчас.
Глава 22
На кухне стояла тишина. Тишина не случайная, не мимолётная — густая, вязкая, обволакивающая, как старое покрывало, давно потерявшее запах и цвет.
Даже часы не тикали — они щёлкали. Резко, с нажимом, будто каждое движение стрелки требовало усилия. Каждое — шаг к закату.
Четыре часа. Через полчаса солнце уйдёт за горизонт, спрячется, унося с собой всё видимое. А в темноте останется звук — обострённый, цепкий, настойчивый. Всё, что днём казалось пустяком — вздох, шаг, шорох — вечером становится в два раза громче. Словно мир вытягивает шею, вслушивается, улавливает.
Элизабет сидела за столом, сложив ладони вокруг чашки. Кофе остыл. Он был горьким, как сожаление, и таким же ненужным. Перед ней лежал лист бумаги — ослепительно белый, девственно чистый. Он казался чужим, как постель, в которой никто давно не спал.