Главный враг — люди. Даже ночью, даже в тумане, даже на забытом краю кладбища, кто-то может появиться. Пьяный. Случайный. Одинокий. Таких не останавливает мрак — наоборот, тянет в него, как к собственным призракам. Но у Элизабет был план.
Прийти ближе к полуночи, когда охрана уже сменится и патруль уедет к центральной части кладбища. На том фланге — камеры. Здесь же, на старом участке, всё словно заброшено. Один прожектор, тусклый и трепещущий, дрожит в ветвях старой ивы. Могила Лоры — свежая. Грунт рыхлый, ещё не спрессованный. Земля поддастся легче, чем если бы копала чужую. Как будто сама Лора поможет.
Из гаража тело забирать в одном рюкзаке. Не делать два рейса — слишком опасно. Один — тяжело, но надёжно. Внутри — всё упаковано. Всё по плану. Всё — как надо.
Инструмент — складной садовый совок, без лишнего металла, не гремит, почти не весит. Он не оставит следов, не вызовет подозрений, если кто-то вдруг увидит. Просто женщина с садовой лопаткой. Может быть, пришла пересадить цветы на могиле. Или поправить что-то в земле. Кто станет копаться в чужих мотивах в полночь?
Одежда — тёмная, удобная. Перчатки. Маска на лицо, не медицинская — та самая, чёрная, тканевая, которую носили во времена вируса. Сейчас никого не удивишь маской. Плащ до колен. После — всё выбросить. Без жалости. Как кожу, которую сбрасывают после линьки.
Фляжка с вином — не только прикрытие, но и якорь. Если вдруг подойдёт кто-то: "Я… просто пью за неё. Не могу отпустить. Простите, что ночью. Я не хотела тревожить." Женщина в трауре. Глаза мокрые, руки дрожат. Никто не станет рыться в боли, если она выглядит настоящей. А она будет. Элизабет знала — боль не нужно играть.
На полях она приписала от руки, с лёгким нажимом — будто чтобы вбить слова в бумагу:
Не паниковать.
Не думать о Джастине.
Это не он. Это тело. Только тело.
Он хотел быть с Лорой. Он будет. В гробу.
Перо остановилось, и она медленно перевернула лист.
Обратная сторона была пуста, как белый экран, на котором ещё не начался фильм. Элизабет провела по нему кончиком ручки — и начала. Строчка за строчкой. Без сомнений. Без отступлений. Как рецепт. Как список. Как инструкция по безопасности.
Открыть рюкзак.
Извлечь мешок.
Оглядеться.
Копать.
Положить.
Закопать.
Утрамбовать.
Посыпать сухой землёй.
Уйти.
Сжечь одежду.
Убрать все инструменты из гаража и подвала.
Никаких размышлений. Только действия. Чистые, отточенные, последовательные. Как будто это не она. Как будто в этот момент Элизабет больше не существует. Осталась только функция. Холодный, уравновешенный механизм.
Расчленение.
На этом этапе эмоции — враг. Сомнение — враг. Жалость — яд. Осталось только тело. Материя, плоть, вес. Не Джастин. Не человек. Только то, что необходимо сделать.
Общее правило: не больше семи килограммов на одну переноску. Рюкзак выдержит больше, но походка — нет. Перегруз — это наклон плеча, это неровный шаг, это взгляд случайного прохожего, задержавшийся на секунду дольше. Семь килограммов — безопасный максимум. Больше — риск.
Всего частей — шесть. Руки по плечо. Ноги по бедро. Туловище — пополам, чётко по нижней границе рёбер. Так легче не только пилить — так проще уложить в мешки. Голову — в последнюю очередь. Не в рюкзак, ни в коем случае. Отдельно. В герметичный контейнер, плотно закрывающийся, с запахопоглотителем. Таковой уже стоит в гараже, приготовленный, с прокладками внутри и слоем кофейной гущи — Мел когда-то подсказала, что это глушит запах лучше, чем промышленная химия.
Мелкие части — суставы, пальцы, колени — не стоит возить вообще. Их можно сжечь. Или дробить. Удалить форму. Стереть намёк на анатомию. Идеально — не оставить ни одной детали, которая могла бы напомнить человеческое.
На полях, сбоку, угловатыми, сжатым почерком, она приписала:
«Ничего не должно напоминать человека. Ни одной целой формы.»
Подготовка тела — то, что раньше казалось бы невыносимым, теперь воспринималось как этап. Как пункт в списке дел. Тело должно быть "размягчено", как говорила Мел. Грубое слово. Отвратительное. Но точное.