— Ты же тоже клятву давал, ублюдок, — сказала она почти весело, будто припомнила глупую шутку.
И тут же вспомнилась Лора. Эта дешёвая, жалкая подделка под женщину.
— Эта ведьма… с вечно выпадающим декольте, — прошипела она сквозь зубы. Не злость, нет. Даже не ревность. Презрение. Глухое, холодное.
— Я была тебе домом. Я была тёплой. Я была настоящей.
Слова повисли в воздухе. Не как обвинение. Как диагноз. Как последнее «прощай» перед вскрытием.
Она расправила пижаму — аккуратно, как будто собиралась лечь спать, как будто всё было в пределах обыденного. Пальцы скользнули по ткани, оставив тени — не пятна, не грязь, а то, что остаётся после прикосновения к мертвецу. Потом вытерла руки о живот — машинально, без эмоций. Как будто стряхивала муку или капли мыла.
Повернулась к стиральной машине. Открыла люк. Навстречу ей — тяжёлый влажный воздух, запах порошка с лёгкой примесью железа.
Она бросила внутрь наволочку, полотенце и старую, застиранную майку.
Проба. Тест на время. Она должна была точно знать, сколько циклов потребуется. Сколько стирок до исчезновения всего. И запаха. И следа. И сомнения.
Она нажала кнопку. Машина загудела, внутри закрутилась ткань. Барабан врезался в вещи, как сердце, отбивающее неправильный ритм. Сушилка включилась спустя пару секунд. Воздух сверху стал горячим, плотным, как дыхание монстра, спрятанного в вентиляции.
И, не оборачиваясь, не изменяя тона, она продолжила.
— Я тебя так любила, Джастин.
Голос был сухой, почти лиричный. Как будто она читала стих наизусть, долго репетировала.
— Ты был смыслом. Ты был началом и становишься концом. Но не моим. Не дождёшься. Идиот.
Она смотрела в белую крышку машины, как в экран. Как будто её собственная жизнь крутилась в барабане.
— Я готовила. Убирала. Терпела.
Пауза. Лёгкое движение губами. Почти улыбка. Почти.
— Даже когда ты вёл себя, как последний урод..
Шепот стал холоднее.
— Я молчала.
Она отступила на шаг, сложила руки. Посмотрела в темноту, будто ждала, что кто-то ответит. Джастин — нет. Тишина — да.
— А ты?
Она вздохнула. Глубоко. Как перед погружением в воду.
— Ты выбрал Лору.
Слова — как осколки стекла. Прямые. Острые.
— С её вонючими духами. С её ногтями с блёстками, которыми она стучала по бокалу шампанского, как будто это у неё нервы сдают.
Она хмыкнула. Тихо. С грустью. И с презрением.
— Ты выбрал её, когда у тебя была я.
Сушилка перешла в режим обдува. Гул стал ровным. Успокаивающим. Почти материнским. Сердцебиение Элизабет — тоже. Ни дрожи. Ни злости. Ни боли.
Она повернулась к телу снова. Посмотрела.
Сухое. Молчащее.
Удобное.
Он был именно таким, каким ей всегда хотелось его видеть: без претензий, без слов, без угроз. Только оболочка. Только форма.
— Всё будет по плану, — сказала она просто.
Словно собиралась в дорогу. Словно ждала электричку.
— И ты, Джастин…
Она наклонилась. Шепнула почти ласково:
— Ты тоже будешь с Лорой.
Улыбка. Ледяная, искренняя.
— Вечно.
Глава 23
Звук пилы начинался глухо, будто кто-то включил пылесос в соседней комнате. Затем — пронзительно, до рези в зубах. А потом — привычно. Однотонно. Как гудение холодильника. Как шум телевизора, который никто не смотрит.
Элизабет стояла в подвале босиком. Пол был холодный. Она чувствовала, как дрожит тело — не от страха, нет — от усилия, от напряжения в запястьях. Перед ней на расстелённой клеёнке лежало то, что когда-то было Джастином. Теперь — просто труп. Просто масса. Без права голоса. Без власти.
Первые кости ломались туго. Не как в кино, где мясо падает кусками, будто пластик. Здесь всё было живым, даже мёртвое. Скрип сухожилий. Треск суставов. Мясо сопротивлялось — будто в последнем усилии удержать форму, память, лицо. Но всё это больше не имело значения.
Элизабет наклонялась медленно. Она вспоминала слова Мел — про раствор с энзимами, про то, что горячая вода и нужная кислота размягчают связки. Она слушала. Запоминала. Училась.
На ступеньках стояло пластиковое ведро с раствором. Она выливала его понемногу — на сгибы, на суставы. Через пару минут ткань становилась похожей на варёное мясо, легко отрывалась, как будто поддавалась, как будто... сдавалось.
Пахло остро. Сладко. Почти фруктово. Смерть имела запах варенья, смешанного с железом. Элизабет не морщилась. Не затыкала нос. Только дышала — ровно, по счёту. Пила воду. Утирала пот. И продолжала.
Пальцы — всегда первыми. Их легко не заметить, но именно они создают самую сильную иллюзию человеческого. Маленькие, аккуратные, с розовыми ногтями и тонкой кожей, которая уже начала подсыхать, обнажая посиневшие фаланги. Элизабет брала их по одному. Осторожно. Будто снимала кольца. Складывала в прозрачный контейнер с антисептиком — пусть отмокают. Пусть исчезает всё, что когда-то могло писать, прикасаться, обнимать.