Дальше — кисти. Там, где сухожилия плотные, как струны, приходилось тянуть. Нож скользил, потом вяз в суставной капсуле. Элизабет подрезала аккуратно, с внутренней стороны. Там, где меньше видимых следов. Плечи отрезать вручную — бессмысленно. Кость слишком плотная, она упирается, трещит, ломается неохотно. Для этого у неё была пила. Электрическая, с коротким зубчатым полотном. Когда-то она пилила ею доски в саду. Сегодня — плечевые кости.
Она включила музыку. Громко. Басы били по стенам, заполняя всё пространство. Что-то тяжёлое, с надрывом — идеально. Соседи могли подумать, что она ремонтирует полки. Или рвёт старый шкаф. Никто не вслушается в тонкие вибрации металла, рассекающего кость. Главное — ритм. Один раз. Два. Пила визжала, а внутри неё — было тихо.
Ноги. Элизабет положила тело на пластиковую клеёнку, как в морге, и принялась за бедро. Здесь больше всего жира и рыхлой ткани. Она вспоминала анатомический справочник, страницы, выцветшие от времени и вины. Надо резать по верхней трети бедра, ближе к суставу, но не затрагивая тазовую кость — с ней слишком долго возиться. Надрез. Глубже. Подрезать сухожилие. Вставить пилу. Снова — музыка. Громче.
Когда кость поддавалась, звук становился другим — не как треск, а как глубокий вздох. Как будто тело само соглашалось уйти.
Грудная клетка требовала силы. Элизабет встала коленом на живот, чтобы закрепить корпус. Рёбра шли под углом, и если войти неправильно, можно было только испортить инструмент. Она начала с центра. Грудина — вторая по плотности кость после бедренной. Пришлось упираться плечом, удерживая равновесие. Пила зацепилась, выдала длинный визг, похожий на крик, и внезапно прорвалась внутрь. Открылось мясо. Открылась пустота.
Живот был проще. Печень, желудок, мягкие ткани — всё уже начинало отделяться. Пахло не гнилью, а чем-то тёплым, тягучим. Как будто из тела всё ещё шёл жар. Элизабет оценивала: внутреннее разложение шло равномерно, без газов, без вскрытия капсул. Отличная работа, Джастин. Даже в смерти ты был аккуратен. Почти.
Голова. Последняя. Она оставила её на потом — не из сентиментальности, а из злости. Сначала просто смотрела. Лицо было... скучным. Как паспортное фото человека, которого она когда-то любила. В котором больше нет смысла.
Она накрыла его полотенцем. Не из жалости — из нежелания видеть.
Линия разреза шла по шее, чуть выше ключицы. Там, где пила могла войти без сопротивления. Ещё один визг, короткий. Немного крови — меньше, чем ожидалось. Всё, что когда-то говорило, приказывало, лгалo — теперь просто скатывалось в мешок. Обезглавленное. Молчаливое.
Кровь текла — густая, тёмная, горячая. Но Элизабет была готова. Пелёнки. Самое важное — сразу под тело, ещё до первого разреза. Она уложила их в два слоя, края завернула вверх, как бортики у поддона. Кровь не растекалась, она впитывалась — молча, почти жадно. Элизабет следила за каждым движением, будто проводила операцию. Без лишних капель, без следов на бетоне.
После каждого распила — крахмал. Он ложился поверх крови белым облаком, мгновенно втягивал влагу, уплотнялся коркой. Элизабет смахивала её микрофибровыми салфетками, аккуратно, почти ласково. Каждую тряпку — сразу в отдельный пакет, герметичный, с двойным замком. Без истерики. Без спешки.
Где-то на границе тишины гудел фен — последний этап. Обдув. Горячий воздух проходил по полу, по швам, по крошечным трещинам, в которых могла остаться память о Джастине. Его клетки, его жизнь. Его следы. Ничего не должно было выжить.
Элизабет выпрямилась. Сделала шаг назад. На полу не было крови. Не было ничего, кроме лёгкого запаха хлорки и уксуса — кислого, технического, как в операционной.
Мешки с частями тела уже лежали у стены, уложенные по весу, по форме. Как грузы. Не как человек. Джастин перестал быть телом, как только она включила пилу.
Теперь он — отходы. Она накрыла мешки тёмной тканью и застегнула их, как чемоданы. Всё должно было быть чисто. Без эмоций. Без ошибок. В подвале стояла стерильная тишина. Холодная. Окончательная.
Пижама липла к телу, как проклятие. Она уже не была одеждой, не была частью быта — стала доказательством. Молчаливым, но не безымянным. Каждое волокно этой ткани помнило тепло тела, запах крови, звук лопающейся плоти и гул пилы, заглушённый музыкой из старого динамика. Каждая капля, невидимая глазу, могла рассказать чужим всё. Даже то, чего Элизабет не говорила себе вслух.