За гаражом, между кустами, была сухая яма. Днём Элизабет прятала туда деревянный ящик из-под фруктов — обмотанный в плёнку, вкопанный по уровень травы. Она опустила мешок внутрь. Осторожно. Как будто боялась потревожить нечто большее, чем содержимое.
Обратно — всё тем же путём. Она шла быстро, но неслышно. На цыпочках. Как будто кто-то мог увидеть её даже из выключенного окна. Руки дрожали, но движения были точными. Снова — рюкзак. Второй мешок. Этот — тяжелее. Внутри — грудная клетка. Сложенная, обёрнутая, запакованная. Всё по инструкции, которую они с Мел проговаривали вечерами, когда ещё можно было думать, что всё останется теорией.
Она несла груз, будто несла вину. Наклонившись чуть вперёд, словно боялась рассыпать. На повороте — шорох. Ступня соскользнула по мокрому камню, и сердце замерло. В темноте, из-за кустов, на неё смотрели глаза. Белые, тусклые. Ларри. Старый пёс с соседней улицы. Он не залаял. Не заворчал. Просто смотрел. Долго. Слишком долго. Хуже лая — только молчание.
— Умный пёс, — прошептала Элизабет. — Ты всё понял, да?
Он не пошевелился. Потом развернулся и ушёл, как будто давал ей шанс закончить. Или делал вид, что ничего не видел. Она стояла ещё несколько секунд. А потом пошла дальше — туда, где лежали мешки.
Элизабет почувствовала, как в голове зазвучал голос Джастина, ленивый и насмешливый:
“Не справишься. Всё испортишь. Ты всегда всё портишь, Лиззи.”
— Молчи, — сказала она вслух. — Ты — мешок мяса. И ты идёшь в землю к этой тупой курице.
Элизабет медленно опустилась на первую ступеньку лестницы. Не рухнула — именно села. Словно нужно было позволить телу осознать вес содеянного, прежде чем сделать следующий шаг. Сняла перчатки. Плотный латекс щёлкнул, прилипая к коже.
Ладони были чистыми. Ни крови, ни грязи, ни следов. Только тонкая дрожь под кожей и гул — как от переизбытка кислорода или нехватки воздуха. Внутри всё вибрировало, как натянутая струна.
Дом дышал ей в спину. Мёртвым воздухом, затхлым и неподвижным. Она встала и вернулась внутрь. Включила ночник в ванной — только его. Полумрак лёг на плитку, как свет со сцены перед последним актом. Ещё немного — и занавес.
В кладовке за стиральной машиной стояли две старые спортивные сумки — тяжёлые, с широкими лямками, затёртые на углах. Мел брала их на тренировку Бреда, таскала его запасную форму, аптечку и прочие мелочи, когда помогала ему на сборах. Элизабет раздвинула коробки с порошком, достала сумки, проверила молнии. Обе рабочие. Обе готовы.
Она вернулась наружу. Трава сырая, небо текло. Дождь был мелкий, как пепел. Воздух — прохладный, но лёгкий. Свежий в своей беспощадности. Снова — к тайнику, за гараж. Там, в полутени кустов, всё ещё лежал ящик, теперь приоткрытый. Один за другим, аккуратно, Элизабет переложила контейнеры и мешки с телом в две сумки и походный рюкзак. Каждый — тщательно обработан: просушен, плотно обёрнут плёнкой. Внутри — слой кофе, саше с лавандой, таблетка обеззараживателя. Пахло… ничем. Почти.
Собака с соседнего двора снова появилась. Та же белая морда, тот же взгляд — слишком умный, слишком человеческий. Но она снова не залаяла. Не издала ни звука. Элизабет не отвела взгляда. Только кивнула — едва заметно. Не как человек. Как кто-то, кто разделяет молчание.
Вернувшись в дом, она включила телефон. Такси — через приложение. Адрес — улица Дрейк, 11. Недалеко от дома Терезы. Комментарий: «Ошиблись адресом — подъезжайте сюда, пожалуйста. Я у поворота. Темно, мне страшно одной.»
Она накинула капюшон. Лицо утонуло в тени. Подросток, потерявшийся во дворах. Девочка, которую легко пожалеть. Такси подтвердилось через три минуты.
Элизабет взяла сумки. Спину потянуло — резко, грубо, но она даже не поморщилась. Остался только один вечер. И дорога, которую нужно пройти до конца.
Фары вынырнули из тьмы. Серый «Форд» подъехал к повороту, как она и просила. Элизабет стояла у обочины — рюкзак за спиной, две дорожные сумки по бокам. В свете фар — просто уставшая девочка, чуть сутулая, нервно теребящая рукав худи. Машина остановилась. Окно со скрипом опустилось.
— Ты... Сюда вызывала? — голос был мягкий, с акцентом пригородного уставшего дяди.
— Да, это я… Простите. Просто... — она склонила голову, будто стыдно. — Меня до этого высадили не там. Мама сказала дождаться, но тут так темно, и мне немного страшно одной…
Она старалась говорить тихо, с дрожью в голосе — такой, что подкашивается на концах слов. Пальцы судорожно сжимали ремень рюкзака, будто от этого зависело равновесие. Таксист выскочил из машины первым — молча, быстро, будто спешил разрядить напряжение. Открыл багажник, оглянулся на неё.