— Ничего, ничего, милая. Всё хорошо. Сейчас доедем. Только скажи, далеко тебе?
— К тётушке. На Дрейк, одиннадцать. Мама отправила из штата… у неё малыш родился… а я мешаю… — Элизабет старательно вспоминала все книги, которые обсуждались в книжном клубе и перебирала идеальные диалоги которые стоило сейчас использовать.
Она прикусила губу. Не поднимая взгляда. Ни на него, ни на дорогу — как будто они были слишком яркими, слишком настоящими. Таксист кивнул. Подошёл к сумкам. Поднял их с неожиданной осторожностью, будто вёз в багажнике не вещи, а чьи-то воспоминания, завёрнутые в ткань. Уложил аккуратно.
— Да уж, вот мамы у нас… Ну ничего. Ненадолго, да?
— Ага. Только недельку. Она сказала, потом за мной приедет.
— Хорошо. Пристегнись, милая. Поедем. У тебя голос совсем испуганный… А ты, видно, послушная девочка.
Она кивнула. Без улыбки. И забралась в салон, сев тихо, почти беззвучно. Не дыша — так, чтобы и сидение не почувствовало её веса.
Пахло дешёвым ёлочным освежителем. Из динамиков играло что-то старое, с хрипотцой — про любовь, которая не вернулась. Таксист говорил мало. Иногда бросал взгляды в зеркало, проверяя, жива ли она там, под капюшоном. Но она не поднимала головы. Всё так же сжимала рюкзак — так, будто он был последним знаком оттуда, из прежней жизни.
Проехали первые кварталы. Фонари мелькали один за другим, потом начали редеть. Дорога темнела.
— А у тебя чего в сумках-то? Тяжёлые такие…
— Книги. У тёти нет интернета, я взяла побольше. И одежда. Мама всё вперемешку напихала…
— Понятно… Хорошо, что читаешь. А то сейчас дети — все в телефонах…
Когда до поворота оставалось две минуты, Элизабет наконец разжала пальцы. Как будто впервые за всё это время вспомнила, что такое отпускать — не держать, не сжимать до боли. Выдохнулась. Неглубоко, почти машинально, но искренне. Ещё немного. Ещё один шаг — и всё пойдёт по плану.
— Ну что, точно здесь? — таксист не выключал мотор, выглядывая из окна.
— Да. Спасибо вам большое… Я написала тётушке, она скоро выйдет. Эти места я хорошо знаю — мы с ней часто здесь бывали.
Её голос звучал тихо, чуть дрожал, но она сознательно держала его в рамках подросткового испуга — ведь каждый день она наблюдала за Мел, её манерами, интонациями, мимикой. Дочь-подросток словно жила рядом с ней не только физически, но и в её голове, помогая выучить каждую деталь поведения, чтобы сейчас — в самый нужный момент — обмануть любого.
— Ты уверена, милая? Может, я подожду с тобой минутку? Темно как в...
Он не договорил. Она уже сделала испуганное, но твёрдое лицо, будто перед ней не взрослая женщина, а подросток, который привык скрывать страх за маской решимости.
— Всё хорошо. Правда. Спасибо вам ещё раз.
Она выдавила улыбку — дрожащую, но искреннюю настолько, насколько может быть улыбка на лице женщины, которая только что положила в багажник тело. Таксист тяжело вздохнул, по-отцовски глядя на неё.
— Ладно. Береги себя. И маме передай — не дело это, одну в ночь отправлять.
— Передам.
Элизабет стояла, пока фары машины не скрылись за поворотом. Внутри не осталось ни тени эмоций. Темнота снова опутала улицу. Дом Терезы стоял совсем рядом от дома, по адресу которого её привезли, как всегда, в тени, чуть в стороне от остальных, окутанный зарослями, словно притихший и подслеповатый старик. Ни одного огонька — значит, хозяйка спит. Значит, всё пойдёт по плану.
Она взяла рюкзак, прижала его к груди, словно ребёнка — как делала Мел, когда было страшно. Потом закинула сумки — одну на спину, другую волоком потащила за собой.
Дорожка к дому была неровной, гравий хрустел под ногами, но вокруг царила тишина. Даже сверчки будто затаились. К счастью, у Терезы у двери не было камеры. Ни шороха. Ни света. Ни лишних вопросов.
Она прокралась сбоку, туда, где калитка вела на задний двор. Трава вздымалась по колено — Тереза давно перестала её косить. Дом дрожал в ночи, как и сама хозяйка — пугливая, полусумасшедшая, постоянно в пижаме с кружкой ромашкового чая. Элизабет молилась, чтобы та не проснулась. Сумки тихо положила под забором.
Села на землю — прямо в холодную, влажную траву, не думая о том, как старая пижама пропитается сыростью. Рюкзак стоял у ног, сумки — по бокам, словно чемоданы на пустом вокзале. Или спутники. Точнее — останки прошлого, к которому она уже не принадлежала. Чертовски устала.
Тело ломило, мышцы дрожали. Пот тек по шее, липкий и тяжёлый, будто сама ночь устала и вот-вот развалится на части. Вокруг — только насекомые, сумки и Джастин. Или то, что от него осталось. И вдруг в этой тишине что-то щёлкнуло внутри. Мысль — простая, почти глупая: