— Значит, я вдова? — прошептала она.
И усмехнулась. Потом резко зажала рот рукой — хриплый звук смеха не должен был вырваться наружу. Ни единого звука. В такие моменты людей ловят. Она прикусила внутреннюю сторону щеки до крови, чтобы вернуть контроль.
“Сейчас не время для чёрного юмора, Элизабет. Потом. Когда будешь в безопасности. Если вообще будешь.”
Кладбище встретило её густым, тягучим туманом, словно мир вокруг растворился в серой вате, которая сдавливала лёгкие и душила каждое движение. Небо нависло низко, словно колоссальная тяжёлая занавесь, что вот-вот рухнет на землю, чтобы поглотить её навсегда, стать последним гробом над мёртвыми. Влажный воздух был настолько плотным, что казалось — он слипается на коже, впивается в каждую пору, забивается в горло, где так невыносимо хотелось крикнуть, но голос молчал, словно превратившись в вязкую тьму.
Она шагала осторожно, будто пьяный вестник ночи, и при этом желала именно этого — ночи, что сдавит, обволочет и закроет. Погоды, в которой не выжить без страхов и отчаяния. Тишина на кладбище была смертельной, так глубокой и всепоглощающей, что даже самый тихий звук казался криком из-за пределов жизни. Где-то далеко раздавался жалобный лай собак, роняя в ночь длинные, пронзительные ноты одиночества и страха.
И тут начал моросить дождь. Элизабет подняла лицо к небу и широко улыбнулась, как будто все молитвы мира были услышаны и кто-то на её стороне. Точно не райские ангелочки, скорее сам Сатана призвал своих дьяволят проткнуть иголками облака. Капли дождя медленно срывались с ветвей старых елей, разбивались о землю и камни, оскверняя своим холодом всё, что осталось живым.
Под ногами — вязкая земля, пахнущая сыростью и гнилью, будто сама смерть только что вздохнула и пробудилась от долгого сна. Элизабет ступала, чувствуя, как её сердце бьётся — не ритмично, а будто в панике. Территория, куда она направилась, была знакома, словно сцена в плохо освещённом театре, где каждая деталь продумана до мелочей, и каждый шаг — это акт, от которого зависит жизнь.
Она знала: камер здесь нет. Слишком далеко от центральных аллей, от каменных ангелов на постаментах, от ночной охраны. Здесь живут мёртвые, и им не нужно, чтобы кто-то наблюдал за ними в этот час.
Первый мешок упал на землю с глухим, тяжёлым стуком. Элизабет сняла рюкзак, быстро спрятала сумки под разлапистой туей — там, где их не заметят, если вдруг кто-то и появится в этом забытом богом месте. Но ночи здесь никто не нарушает. Это запретная зона, граница между миром живых и царством теней.
Она опустилась на колени и взялась за лопату, которая лежала неподалёку — ржавый инструмент, забытый кем-то из сторожей или родственников покойных. Почва была плотной и вязкой, словно густое тесто, сопротивлялась и пахла гнилью. Пальцы чернели, грязь врезалась под ногти, будто хотела вырвать её из жизни, вернуть обратно в прах.
Элизабет выкидывала в сторону камни, неровные и острые, как осколки разбитой памяти. Руки дрожали, плечи ныли от напряжения, но она не думала и не чувствовала — её волновал только один холодный факт, горькая реальность, что лежала в этих мешках.
Первый мешок с глухим стуком упал в свежевырытую яму. Как мешок с мукой, как груз, лишённый жизни и души, переваленный через край. Потом второй, потом третий — и всё складывалось в одно страшное целое. Она вернулась за рюкзаком, не оглядываясь, не позволяя себе остановиться.
Трава под ногами скользила, измятая и мокрая. Кровь впитывалась в рукав, тёплая и липкая, сливалась с землёй. На ботинках застревала вязкая грязь, будто пыталась не отпустить её назад к живым.
Части тел были сложены в яму без всякой почтительности — грудная клетка к груди, пальцы к пальцам, голова… Элизабет задержала дыхание, медленно отпуская на землю последний груз. Лицо было обращено вниз — без поцелуя, без прощального взгляда, без слов. Нет «прости» — только бесконечное молчание и холод смерти.
Она начала засыпать яму, лопатой кидая землю с глухим стуком, срываясь на тяжёлое, сбивчивое дыхание. Грязь падала, сыпалась, взлетала и опускалась — как песок в часах, отсчитывающих последние мгновения забвения.
Хрип дыхания, хруст ломаемого позвоночника, плевок на землю, стук сердца в висках — всё слилось в одно бесконечное мгновение. Полпятого утра. Последняя горсть земли.
Тишина.
И тогда, нарушив эту мёртвую гармонию, Элизабет прошептала, словно констатируя судьбу: