— Теперь вы вместе…
Это не была молитва. Не было крестов, свечей или пощады. Это было заявление, жёсткое и холодное, как сама смерть.
Холод, сухой воздух, и два тела — разложенных по частям, запечатанных в одну могилу. Всё. Конец. Она сделала это.
Глава 24
Автобус медленно тронулся с места — мягко и почти бесшумно, словно боясь потревожить что-то хрупкое, что везёт с собой. Не просто группу подростков на спортивные сборы, а тяжесть чужой вины, которую не так-то просто утащить с собой куда угодно.
Мел прижалась к холодному стеклу, чувствуя, как тонкий слой конденсата снаружи запотевшего окна умыкает часть её отражения — ту девушку, которая ещё вчера казалась другой, но уже не сегодня. Спина упиралась в жёсткую обивку сиденья, и это раздражало — но отвлечься от собственного состояния было почти невозможно. За окном мелькали знакомые силуэты: выцветшие вывески, тёмные углы улиц, повороты, которые казались такими же, как всегда, но теперь — будто издалека и навсегда.
Город не менялся, но она знала, что уезжает не просто на выходные, а будто на какое-то другое время — на время, где нет возвращения.
Рядом тихо, почти незаметно, опустился Бред. Он не спросил разрешения, не бросил взгляд на свободное место — просто сел. Такое чувство было правильным, почти необходимым.
Шесть часов пути. Кажется, не так уж и много, но для Мел это были часы, наполненные неуютом и напряжением — как засада перед неизбежным. В отличие от неё, которая знала наверняка, что ждёт её мать, и что эта ночь изменит всё навсегда, Бред казался загнанным зверем, который пытается найти себя в темноте, но не находит ни выхода, ни ответа.
Мел понимала: Элизабет сделает это именно сегодня — в тишине и в темноте, без свидетелей, без надежды на спасение. Она знала, что не сможет быть рядом. И не хотела. Для всех было так лучше — спокойнее, безопаснее. Но это знание не уменьшало пустоту внутри. Не облегчало.
Она крепче сжала ремешок рюкзака, будто держась за что-то настоящее, когда всё вокруг размыто и шатко. Старалась смотреть в окно, чтобы не встретиться взглядом с Бредом, чтобы не увидеть в нём ту же боль и страх, что и в себе самой.
Долгие минуты тишины проходили тяжело. Город мелькал, а в салоне пахло застоявшимся воздухом и металлом.
— Ты в порядке? — тихо спросила она, не поворачивая головы.
Вопрос прозвучал как острый, но тонкий нож — он не ранил сразу, но оставлял после себя холодный шрам. Бред моргнул, его пальцы на коленях сжались в кулак, едва заметно дрожа. В глазах проскользнула тень, и Мел поняла — он далеко не в порядке.
— Всё нормально, — сказал он ровно, слишком ровно, словно повторяя слова, которые давно выучил наизусть.
— Правда? — повторила она, всё ещё не глядя на него.
Он кивнул, и словно боясь быть услышанным, добавил шёпотом:
— Просто… я не люблю дороги.
Мел вспомнила, как раньше он всегда засыпал через пятнадцать минут после начала поездки, а теперь… ничего. Ничего такого не было.
— Ты всегда засыпал через пятнадцать минут, — сказала она тихо.
В этой простой фразе повисла огромная пустота — молчание между ними стало плотным и громким. Они оба знали, что дело не в автобусе и не в дороге. Она повернула голову и наконец посмотрела на Бреда. Его лицо казалось болезненно бледным, под глазами темнели тени, словно за несколько дней не было ни сна, ни отдыха. Губы, будто обкусанные до крови, говорили больше слов.
Что ты знаешь, Бред?
Она не задала вопрос — ещё не готова услышать ответ. Просто снова уставилась в окно, вглядевшись в мутные очертания ночного города, пытаясь прогнать дрожь, что скользила по позвоночнику, и тишину, которая кричала громче любого голоса.
Спустя почти три часа дороги автобус наконец остановился, издав глубокий, как из последних сил, вздох — пар хлынул из выхлопной трубы и растворился в прохладном воздухе, словно невидимый стон, уходящий в темноту. Автобус, словно живое существо, устало откинулся на стоянке, задыхаясь от бесконечного монотонного движения, словно носил на себе тяжесть чужих судеб и чужих тайн, заглушённых гудками и шёпотом шин по асфальту.
Двери распахнулись, и подростки выплеснулись наружу, как выжатая тряпка — кто-то метнулся к витрине магазина, где пахло холодным кофе и пыльным сахаром, кто-то поспешил в туалет, пытаясь избавиться от неясной тревоги, а кто-то, словно тень, скрылся за угол, чтобы выкурить сигарету — тот маленький ритуал, который, казалось, отгораживал их от самого себя и этого мира одновременно.
Водители и тренеры стояли в стороне, обменивались тихими словами, осторожно, будто пряча от подростков и самих себя правду, что за их спинами витают сигареты и скрытые взгляды. Водитель, старый и уставший, прислонился к двери, и его голос прорезал тишину, хриплый и набок: «Молодёжь. Спорт — вот их воспитатель».