Она видела, как эта тьма постепенно поглощает всё вокруг, как Элизабет на грани срыва, и понимала, что Бред — он чужак в этом хаосе. Он был слишком хорошим для их разбитого мира. Слишком светлым пятном, которое грозило выгореть и оставить после себя лишь пепел. Она решила — пусть ненавидит её, пусть отвернётся и забудет, лишь бы остался нормальным.
Теперь он сидел один в автобусе — бледный, замкнутый, с глазами, в которых отражалась пустота, а она стояла на холодной стоянке, дрожа от ветра, держа в руках тёплый стакан кофе и шоколадку — бессмысленные попытки согреться и удержать иллюзию того, что ещё что-то можно вернуть.
Всё вокруг казалось застывшим — хриплый звук двигателя, приглушённый шум улиц, ледяной воздух, пахнущий мокрым асфальтом и машинным маслом. И в этом молчании Мел вдруг поняла — что они оба на грани пропасти, и никому из них не виден свет в конце.
Подойти — и что дальше?
Внутри всё кричало, что это неправильно. Что он — чужой теперь. Что ты — та, кто оставил его в холоде, как ледяная стена, холодная и неприступная. Но сердце, кажется, спорило с разумом, цепляясь за тонкую нить надежды. Разве он не заслуживает того, чтобы хотя бы знать — что память о нём не стерлась, что желание ещё не погасло?
Воздух в лёгких стал тяжелым, как будто скопившаяся в груди тревога сдавливала грудную клетку. Мел сделала шаг — первый, робкий, будто возвращаясь на чужую территорию. Второй — чуть увереннее. И вот она уже почти у двери автобуса, почти дотягивается рукой до холодной металлической ручки, но стоп — тело не подчиняется. Останавливается, словно застывший в нерешительности камень.
Опускает взгляд на часы — ритм минут неумолимо тикает, нагоняя тревогу. Мама. Молилась в глубине души: только не сегодня. Только не сейчас. Пусть не допустит ошибок. Пусть не оставит следов. Пусть не позволит забрать себя прочь. Ветер чуть колыхнул волосы, холод пробежал по коже, заставляя вздрогнуть. Сердце бешено стучало, голос в голове гудел: «Что если всё рухнет? Что если это последняя возможность?»
Где-то шагах в двадцати от Мел, начались крики о сборе обратно в автобус. Санитарная остановка закончилась и пора отправляться дальше. Автобус вздохнул механическим стуком и в этом стуке таилась вся тяжесть дороги, всех пройденных километров и мучительных пауз. Три часа. Долгая дорога, и вот теперь колёса мягко свернули в зелёную зону, где запах хвои и влажной земли сливался с вечерним воздухом.
Внутри автобуса запахи перемешались — пряный аромат кофе, едва уловимый запах пота после долгой дороги, шорох рюкзаков и тихое ворчание ребят, просыпающихся после затяжной тишины. Первые проблески заката играли на листьях, окрашивая всё вокруг в тёплые, но уже приглушённые оттенки. Ребята начинали оживлённо шуршать, кто-то лениво потягивался, кто-то включал телефон, а кто-то закрывал глаза, уступая усталости.
Мел сжала губы, зубами прокусывая кожу на пальце, взгляд не отрывался от тёмного стекла окна. Она чувствовала, как неотвратимо приближается шум базы — выбор соседей, споры о спальниках, смех, лайки в сторис, разбитые сердца и слёзы по тем, кто остался дома.
В её голове мелькали лица девчонок, особенно черлидерш — этих безликих кукол с одинаково натянутыми улыбками, одинаковыми голосами, одинаковыми ногтями, которые будто специально созданы для того, чтобы раздражать. С ними она никогда не находила общий язык, и сейчас понимала: никто из них — не её человек. Никого, с кем можно просто быть рядом и молчать, не притворяясь и не пряча настоящие чувства. И вот она уже почти сдавала позицию — терпеть «милых», уютно усаженных в свои пластиковые роли. Её точно поселят с кем-то — слишком тихой, или слишком болтливой, или же, что ещё хуже, с обеими одновременно. Комары, пастельные пижамы, громкий смех — всё, что она ненавидела в этих лагерных ночах. Мел закрыла глаза, глубоко вдохнула. И в этот вдох, наполненный терпением и внутренней борьбой, спряталась вся усталость и скрытая тревога, которая не отпускала её уже слишком долго. И тут Бред повернул голову.
— После отбоя можешь прийти ко мне, — его голос прозвучал ровно, почти без интонации, словно простой факт, а не предложение. — Если будет некомфортно. Я буду ждать.
Мел резко распахнула глаза, будто проснулась от неожиданного сна, и уставилась на него, пытаясь прочесть что-то большее, чем слова. Он, казалось, вовсе не смотрел на неё, а погрузился в пелену за окном, где вечер медленно умирал, скатываясь в тёмный бархат ночи.