Он подбежал — почти рывком, без сомнений, обнял её крепко, с неожиданной, грубой силой, как будто боялся, что она может исчезнуть прямо у него в руках. Его руки вцепились в её спину, сжались так, что стало трудно дышать, и в этом объятии было всё — паника, облегчение, вина, отчаяние. Он вжимал лицо в её волосы и шептал, срываясь на хрип:
— Боже… Ты как?.. Я думал… Я испугался… Ты просто упала… ты не отвечала… Я не знал, что делать…
Она слышала, как его сердце стучит, как у него перехватывает дыхание, и впервые за это утро поняла: он боится её потерять не меньше, чем она боится всего остального.
— Всё хорошо, — выдохнула она, хотя ничего хорошего не было. Ни в ней, ни вокруг. Внутри всё дрожало — от близости, от тревоги, от памяти.
Он отстранился, чуть-чуть, чтобы заглянуть ей в глаза. Долго смотрел, будто сверял её с чем-то внутри себя, искал признаки, что она здесь, не где-то там — между могилами, обрывками памяти и полузадушенным криком. И только когда убедился, что она действительно стоит перед ним, что её дыхание ровное, а взгляд твёрдый, немного выдохнул. Мел почувствовала, как его плечи медленно оседают, будто груз, который он тащил всё утро, наконец позволили поставить на землю. Но это было только на мгновение.
— Я хочу дослушать, — сказала она. — Про Терезу. Про то, что было дальше.
Он оглянулся на зону, где продолжали тренироваться его товарищи.
— Дай мне двадцать минут. Я быстро закончу — и пойдём. Я расскажу всё. Обещаю.
Мел кивнула. Впервые за долгое время между ними не было паузы. Только правда. И страх. Теперь она не могла сказать, чего боится больше — того, что уже узнала… или того, что ещё только предстоит услышать.
Она сидела на траве у самого края озера — неподвижная, как отражение в воде. Легкий ветер колыхал волосы, над гладью проносились стрекозы, а в воздухе всё ещё стоял утренний запах хвои и солнца.
Бред появился тихо, как будто не хотел спугнуть её мысли. В руках у него была пластиковая бутылка с водой, на майке — пятна пота, лицо всё ещё разгорячённое после тренировки. Он выглядел уставшим. Настоящим. Родным.
Мел бросила на него взгляд — беглый, но цепкий, и вдруг поняла: впервые за долгое время ей не хотелось отстраняться. Не хотелось ставить между собой и другим человеком привычную стену. Не хотелось скрываться. В нём было что-то иное. Не в словах, не в позе, а в самом присутствии — спокойствие, которое не требовало доказательств. Будто вчерашнее признание действительно разжало в нём что-то тугое, тяжёлое, что он слишком долго нёс в одиночку. И теперь — дышал. Просто дышал рядом с ней.
— Я могу в душ сгонять, — тихо предложил он, опускаясь рядом, так близко, что Мел уловила исходивший от него запах пота, травы и чего-то совсем детского, почти неуловимого, — то ли мыла, то ли теплого пара. — Пахну, наверное, как футбольный мяч после трёх овертаймов.
Он усмехнулся, но уголки губ едва дрогнули. Смех был механическим, как попытка удержаться на краю, тогда как глаза его оставались серьёзными. Почти тревожными. Он не просто ждал её слов — он искал в них разрешение, надежду, знак. И Мел это почувствовала.
Она покачала головой. Медленно, осознанно.
— Не надо, — сказала она. — Останься. Мне важнее дослушать.
Он кивнул, будто не удивился. Молча. Между ними не возникло ни растерянности, ни смущения. Только пауза. Такая тёплая и тихая, как запятая в длинном, выстраданном предложении. Их слова рассыпались в шелесте веток, в мягком стрёме воды где-то поблизости. В этом звуке было странное утешение — будто мир, на миг, затаился вместе с ними.
Они поднялись почти одновременно и направились по лесной тропе, что начиналась сразу за турбазой. Деревья сомкнулись над их головами плотным, влажным шатром, воздух стал прохладнее, насыщеннее, будто пахнул сырой корой, мхом и чем-то древним, упрятанным в глубине леса. Где-то звенела птица — высокий, одинокий крик, напоминавший звон фарфора — и тут же стих. Больше — ни звука. Даже ветер замер.
Мел шла чуть сбоку от него, глядя себе под ноги, чувствуя, как с каждым шагом внутри всё сжимается. Будто тело знало, что сейчас будет сказано, раньше сознания. Нервное напряжение било в ключицы, в солнечное сплетение. Невысказанное сгущалось между ними, как плотный туман.
Он начал говорить.
Бред вылетел с кладбища, будто из пасти чего-то тёмного и древнего. Казалось, если задержится хоть на секунду — его поглотит безумие, которое дышало ему в спину. Он захлопнул дверцу машины, завёл двигатель с первого оборота, вдавил газ — так резко, что колёса с визгом рванулись вперёд, взметая гравий и обрывки сухих листьев. Дорога исчезала под колёсами пятнами, как в плохом сне: деревья, серый свет, проскакивающие силуэты — всё слилось в одно длинное, дрожащее пятно. Он не помнил поворотов. Не смотрел на знаки. Просто ехал.