Дом. Закрытая дверь. Опасная, мёртвая тишина.
Он ввалился внутрь, ударил по выключателю, и лампа в прихожей вспыхнула таким резким светом, что будто хлестнула по глазам. Бред рухнул на первый попавшийся диван, хватая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Всё внутри ныло, пульс бился в горле, в висках. Перед глазами, будто на экране, снова вспыхнуло: Тереза, её голос — тихий, певучий, почти ласковый, — чашка, аккуратно поставленная на гранит. И слова про палец.
Он выругался вслух, хрипло, и вытащил из кармана телефон. Позвонить Мел. Немедленно. Ей нужно знать. Сейчас.
Один гудок. Второй. Третий.
Тишина.
Голосовая почта.
— Мел… перезвони, пожалуйста. Это срочно.
Он сбросил звонок и уставился на экран, как будто оттуда могла прийти помощь. Руки дрожали. Пальцы не слушались. Мысли срывались, как птицы с дерева перед грозой.
Нейтан. Коп. Друг её матери. Разумный. Взрослый. Он должен помочь. Он обязан. Он ведь…
Бред метнулся к контактам, пролистал список, нашёл нужное имя. Палец навис над кнопкой вызова, готов нажать — но не нажал. В голове вдруг, как вспышка на чёрном фоне, возникло другое имя.
Том. Тот самый коп. Тот, что стоял у кладбища. Следил за Элизабет. Ждал. И он — напарник Нейтана.
Мысли начали сталкиваться друг с другом, как машины в тоннеле — с глухим грохотом, с искрами, с дымом. Он больше не знал, кому верить. Ни взрослым. Ни полиции. Ни тем, кто казались союзниками. Ни даже себе. Даже собственные чувства больше не звучали как голос — только как шум.
Он поднялся, будто не сам — будто тело просто подчинилось внутреннему импульсу, старому, инстинктивному. Шаг за шагом — в сторону спасения, пусть иллюзорного. Душ. Горячая вода. Единственное, что ещё может вернуть дыхание, обмануть сердце, заставить его биться ровнее.
В ванной пахло паром и мылом, но всё казалось каким-то неестественным, будто чужим. Он включил воду, глядя, как струя ударяет о плитку. Сбросил с себя одежду, как будто шкуру, прилипшую к телу, тяжёлую, пропитанную страхом и грязью последних дней. Сделал шаг вперёд — в гул воды, в её обжигающее, почти злое тепло.
Пусть смоет. Всё. Хоть на пять минут. Хоть снаружи.
Первые капли ударили по коже, и он вздрогнул — не от жара, от того, как тело отозвалось болью. Будто внутри что-то сдвинулось, оттаяло, стало пульсировать. Все эти дни он будто застрял в медленной перемотке: звуки глуше, движения туже, реальность — липкая, будто комната, наполненная дымом.
Он пытался достучаться до Мел. Снова и снова. Писал ей — ответа не было. Звонил — гудки. Появлялся в школе — она уходила, не замечая. Один раз даже дошёл до её дома, в отчаянной надежде. Но дверь открыла Элизабет. Её лицо было закрытым, но голос — мягким, почти извиняющимся: Мел плохо себя чувствует. Больше ни слова. Только закрытая дверь и ощущение, что за ней — стена, слишком высокая, чтобы перелезть.
И он видел это. Видел Мел — в коридоре, в классе, на перемене. Как в тумане. Взгляд в пол. Медленные движения. Тень себя. Призрак, знакомый до боли, и всё равно — чужой.
Он не знал, что с ней происходит. Не знал, как помочь. Но нутром чувствовал: сейчас нельзя давить. Её хрупкость была как стекло в мороз — любое слово, любое движение может треснуть.
И всё же с каждым днём что-то внутри него натягивалось. Как струна. Как жила. Он не мог просто молчать. Всё, что он узнал. Всё, что видел. Всё, что подозревал. Это было слишком. Слишком опасно, чтобы держать в себе.
На третий день, глядя в потолок, пока вода уже остывала и бежала по лопаткам ледяными струйками, он понял: выхода нет. Если Нейтану нельзя верить. Если Мел исчезает у него на глазах, проваливается в себя, как в зыбучие пески. Значит, осталась только она. Элизабет.
Бред вышел из школы и, не оглядываясь, направился к своей машине. Всё было решено: он расскажет Элизабет. Он больше не может носить это в себе — ту дикую, ледяную правду, которая распухала в его голове, как нарыв. Плевать, что она мать Мел. Плевать, что Тереза — её подруга.
Он сел в водительское кресло, бросил рюкзак на соседнее сиденье, воткнул ключ в замок зажигания — и в этот момент услышал что-то сзади. Не звук — ощущение. Как будто чьё-то дыхание коснулось его затылка. Он резко обернулся — и сердце ушло в пятки.
На заднем сиденье сидела Тереза. Улыбалась. Как будто они ехали на пикник. Как будто так и надо.
— Привет, Бред, — сказала она и тут же вонзила что-то острое ему в ногу.