Он вскрикнул и попытался вырваться, но тело уже предавало. Что-то холодное, как лёд, разлилось по бедру, поднимаясь вверх. Руки затряслись, глаза потемнели. Он снова попытался открыть дверь — но пальцы не слушались.
— Тсс, не дергайся, — пропела Тереза почти ласково, как няня. — Всё будет хорошо.
Он слышал, как её голос уходит вдаль, как будто она уже говорила не с ним, а с кем-то в другой комнате. Машина размывалась в тумане. Воздух стал тяжёлым, как вода.
Последнее, что он увидел — её лицо, склонившееся над ним. И эта улыбка. Слишком широкая, слишком ровная. Ненастоящая.
Потом пришла тьма.
Он очнулся от странного ощущения — под спиной что-то жесткое, а в нос лезли запахи пыли, плесени и… поджаренного хлеба?
Рядом щёлкнул клюв.
— "Кровь не смывается!" — раздалось над ухом.
Бред вздрогнул. Он резко повернул голову.
На спинке кресла сидел попугай. Ярко-зелёный, с облезлой шеей и хитрым взглядом.
— "Кровь не смывается, тупица!" — выкрикнул он и захохотал.
Бред замер. Где он? Что это за место?
Из кухни донеслось шипение масла. Кто-то жарил что-то на сковородке.
Тень скользнула по стене, и вот в проёме кухни появилась голова Терезы. Она была в розовом фартуке с изображением клубнички.
— О! Ты проснулся, — сказала она, будто они были на даче. — Какая досада. Я ведь ещё не поужинала.
Бред не ответил. Он понял, что в доме только они. Он и она.
И попугай, который теперь безумно раскачивался на жердочке и приговаривал:
— "Не ори, не ори, всё равно никто не придёт!"
Тереза вышла из кухни и подошла к аптечке, щёлкнув замком. Спокойно, не спеша, она достала шприц. Бред быстро огляделся.
Комната была странной — на стене висела карта штата, усеянная разноцветными булавками, какими обычно отмечают точки в расследованиях. В углу — стопка книг про серийных убийц, некоторые с закладками, другие раскрыты на страницах с подробными схемами. Пол был завален листами — что-то напечатанное и разрисованное от руки. Где-то под шкафом валялась газета, на которой красной ручкой было обведено "Смерть известной Лоры — не случайность?"
Запах ударил в лицо, как пощёчина. Он был резким, плотным, словно сам воздух сгнил изнутри и теперь насыщался кислотой и какой-то липкой, химической мерзостью, от которой першило в горле. Бред дёрнулся назад, неосознанно, на грани паники. Пол под ним был твёрдым и холодным, и в этом дрожащем от страха откате он вдруг нащупал пальцами что-то жёсткое, шершавое. Металл. Люк. Он был в полу.
Связанные руки плохо слушались, но мышцы вспоминали. Тело ещё помнило, как работать в хаосе. Он был футболистом. Его учили молниеносной реакции, ловить момент, вырывать преимущество из хаоса. Он знал, что такое миг — единственный шанс, после которого либо ты, либо тебя.
Тереза приближалась. На фоне кислой вони и едкого страха она казалась чем-то жутко неправильным — чужим элементом реальности. Волосы спутаны, в руке шприц, взгляд — почти ласковый. Почти материнский. Это "почти" и пугало сильнее всего.
— Сейчас полегчает, малыш… — проговорила она сладким, изломанным голосом, как будто уговаривала капризного ребёнка принять лекарство. — Снова поспишь. А потом всё будет хорошо. Я уже придумала, как тебя записать… Ты ведь такой храбрый.
Её шаги были лёгкими, бесшумными. Как у хищника. И в этот момент — холодная решимость прорезала страх. Бред рывком сдвинул крышку люка, чувствуя, как скрежет металла отзывается в запястьях вибрацией. Одновременно — резкий, точный удар ногой в её голени, в самое уязвимое. Он бил, не думая. Не видя. Инстинкт вел его вперёд.
— Что ты…
Слова оборвались, как будто их перерезали ножом. Тереза пошатнулась. Глаза её распахнулись, и она провалилась вниз, исчезнув в зеве люка без звука, как будто растворилась в темноте. Ни крика. Ни стона. Только хлопок её тела о что-то деревянное внизу — и тишина, такая, что звенит в ушах.
Он замер.
Сердце колотилось не в груди — в горле, в висках, в пальцах. Казалось, оно сейчас выпрыгнет из тела. Ноги дрожали, руки горели от натяжения верёвок, дыхание сбилось в судорожный хрип.
Где-то, из темноты, почти мимо уха, донёсся скрипучий голос:
— «Вот и всё, Лора… вот и всё…»
Попугай. Его голос казался неестественным, пугающим. Будто кто-то другой говорил его словами. Бред дышал тяжело, смотрел в зев люка, ожидая… чего? Что она вылезет? Что закричит? Но там, внизу, не было ни движения, ни звука. Только чернота, жадная и глухая, как могила.
Он хотел встать. Убежать. Освободиться. Но что-то тянуло взгляд вниз, и в этом оцепенении он вдруг понял — в его ноге что-то застряло. Острое.