Шприц.
Игла всё ещё торчала под кожей.
— Я тогда успел… — голос Бреда дрогнул, оборвался, будто запнулся о собственную вину. — Доползти до дивана. Телефон был под курткой… Я хотел тебе позвонить. Правда хотел. Но… всё плыло. Перед глазами, в голове, в теле. Я начал набирать голосом тебе сообщения…
Он смотрел не на Мел — в сторону, будто боялся встретиться с её взглядом. Плечи были опущены, как у человека, которому больше нечего защищать. А может, и незачем.
Мел не ответила. Только медленно кивнула, как будто кивок был последним возможным движением. Она вспомнила. Вечер. Редкие слова от Бреда, спутанные, бессвязные. Она тогда решила, что он просто напился. Может, по привычке. Может, от одиночества. Её разозлило это — его слабость, его жалость к себе. Она удалила сообщения, не читая до конца. Не желая «разбираться». А теперь...
Теперь они сидели вдвоём на старом, сером от времени и влаги дереве у озера. Его ствол был повален ещё осенью — гроза расколола его надвое. А он остался, как немой свидетель того, как рушатся, гниют, умирают живые вещи. Вокруг раскинулся лес — непривычно безмолвный, будто и птицы, и звери затихли, подслушивая.
Бред не двигался. Он просто вглядывался в воду — неподвижную, мутную, с тонкой рябью на поверхности. Она отражала только серое небо и бледные силуэты ветвей.
— Я убил её, Мел… — прошептал он. И будто эти слова высвободили в нём что-то давно сдерживаемое. Он закрыл глаза, морщась от боли не столько физической, сколько душевной — глубокой, как заноза под сердцем. — Я убил Терезу.
Мел не дрогнула. Не отпустила. Она взяла его ладонь и сжала, крепко, может, даже больно. Так, чтобы он почувствовал, что она здесь. Что он не один. Хотя сама едва справлялась с ледяной дрожью под рёбрами.
— Ты уверен? — её голос прозвучал почти шёпотом, но в нём была сталь. — Ты уверен, что она мертва?
Бред поднял на неё взгляд. Его глаза были воспалены, красные, опухшие от бессонных ночей и чего-то, чего он боялся назвать вслух. Страх. Раскаяние. И что-то ещё. Близкое к отчаянию.
— Там был подвал. Глубокий… Она… упала. Головой вперёд. — Он судорожно сглотнул. — И не кричала. Вообще. Ни звука. Только удар. Один. И всё.
Мел всё ещё держала его руку. Слишком крепко. Так, что пальцы заныли.
— Но ты не проверил? — спросила она.
Он покачал головой. Медленно. Словно боялся, что любое резкое движение разрушит его изнутри.
— Я… когда очнулся… просто закрыл люк. И убежал.
Она молчала. Смотрела на него. На того самого Бреда, с которым они целовались у фонтана за школой. Смеялись на переменах. Прятались от дождя под одним капюшоном. Того, кто знал все её любимые песни. Все родинки на спине. Всё.
А теперь он сидел рядом, будто постаревший на годы, и говорил, что, возможно, убил человека. Человека, который когда-то нёс ей чай и говорил загадками. Мел снова сжала его пальцы. Крепче. Чтобы он знал: она не отстраняется. Не отворачивается.
— Мы должны быть уверены, — произнесла она твёрдо. — Потому что если она жива…
Она не договорила. Просто перевела взгляд на озеро. Поверхность воды дрожала, как дыхание перед слезами. Молчание упало между ними тяжёлым, как покрывало.
Глава 27
Прошло два дня — как будто и не два вовсе, а несколько мягких, бесформенных мгновений. Время текло неохотно, вязко, как воздух после грозы. Всё было размыто, приглушено, будто кто-то накрыл лагерь тонкой вуалью из тумана.
Бред и Мел почти не отходили друг от друга. Они тренировались на рассвете, бегали вдоль озера, бросая камешки в гладкую воду, делили на двоих одну бутылку воды и одну тень. Разговаривали ни о чём — о пицце в столовой, о криво сшитых спальниках, о шрамах на коленях из детства. И смеялись. Так, как могут смеяться только двое, у которых слишком много общего и слишком мало времени.
Их снова можно было принять за пару. Они даже сами иногда почти верили в это — в лёгкость, в простоту, в возможность всё вернуть. Но ни один не задал главный вопрос. Ни один не рискнул дотронуться до той тонкой плёнки, за которой пряталась правда.
И всё это — прогулки, прикосновения, шутки, отражения в воде — держалось на невысказанном. Иллюзия тепла, почти счастья. Может, она продержится ещё денёк. Может, до конца сбора. Может, до того момента, когда станет совсем страшно — и придётся снова выбирать: бежать или возвращаться.
После обеда лагерь начал медленно собираться. Палатки складывали лениво, с неохотой, как будто каждый надеялся, что удастся остаться ещё на одну ночь. Комары гудели над головами с особенно мстительной яростью. Кто-то из ребят метался между деревьями, вопя, что потерял зарядку. Один из тренеров ругался сквозь зубы, тщетно пытаясь свернуть огромный тент, который упирался и сопротивлялся, будто мстил за годы забвения и дождей.