Я навострил уши.
— … особенно учитывая набор запрещенных веществ в крови того парня, но у девочки-то кроме синяка на запястье ничего, — говорил усталый мужской голос. — И камер в туалете нет. Остановимся на превышении самообороны? Сложный выбор, черт возьми, кому верить: сиротке с Нижней Земли или местному тихому наркоману.
— Наркомана уже не выслушать! И вообще, у него штаны до колен сняты, а у девочки все колготки в дырах! И по ней, между прочим, прекрасно видно, в каком она шоке! — говорила девушка-полицейский, которая приехала в кафе на вызов. Именно она доставила меня в участок.
— Ну, насчет штанов — обычно в туалете люди их снимают. А про шок — думаю, на девочку еще не падали трупы с рагу вместо рожи. Нет, мне решительно не нужны никакие педофилы. Нью-Вашингтон — спокойный город, самый безопасный из всех Верхних городов Содружества, нужно сохранить статистику! — возмущался мужчина.
— Тогда и детская преступность вам не нужна! — настаивала девушка.
Офицер кашлянул и снова постучал в уже приоткрытую дверь. Голоса смолкли. Он вошел внутрь, матовый пластик двери закрылся за ним, снова отрезав меня от происходящего в кабинете.
Мне оставалось только ерзать на сиденье, гипнотизируя дверь взглядом.
Волнение нарастало, заставляя трястись колени, потеть ладонь, шевелиться волосы на затылке. Зачем пришел этот офицер? Они отправят мое дело в суд? Что со мной будет дальше?
Это протез у него вместо левой руки?
Как там Лола?
Лола…
Вместо страха за себя пришло облегчение за нее.
“У девочки ничего не было, кроме синяка на запястье”, — сказали они. Это значит, он не успел навредить Лоле. Я видел, что колготки на ней порваны, а пышная юбка у платья измята, но, выходит, я пришел вовремя. Если ничего не случилось, она точно будет в порядке. Должна быть!
Открылась судьбоносная дверь, офицер вышел вместе с девушкой-полицейским. Я машинально отметил, что на воротнике и пряжке ремня у нее чернело по две узких диагональных полоски без всяких звезд.
— Можешь идти домой, — сказала она, вид у нее был не из лучших, но при этом она улыбалась. Складывалось впечатление, что в кабинете на нее сперва как минимум накричали, а потом пожалели.
— Это как так? — спросил я, с трудом улавливая смысл. Мыслями я был с Лолой, совсем позабыв волноваться о самом себе. — На меня не будут заводить дело и все такое?
Офицер улыбнулся одними губами, серые глаза остались недвижимы.
— Никакое дело не нужно, — сказал он. — Всем и так ясно, что это была самооборона, а учитывая ситуацию, это даже не превышение допустимого. Полиция зафиксирует в отчетах, что ты не виноват, не волнуйся. Ты как гражданин Содружества и житель Нью-Вашингтона имеешь полное право защищать жизнь и здоровье себя и своих близких. Ты настоящий храбрец. Не хочешь в будущем послужить на благо своей Родины и стать солдатом?
— Хочу! — тут же ответил я, вскакивая со стула. — Я собираюсь поступать в Академию на Луну-12, сэр!
Девушка-полицейский удивленно округлила глаза. Офицер снова прохладно улыбнулся.
— Очень рад слышать, молодой человек. Иди к своей цели, не отвлекаясь ни на что другое… Но, пожалуйста, постарайся больше не влипать в неприятности. Настоящие военные чтут дисциплину и здравый смысл. Не всё в жизни можно списать на самооборону.
Ага! Подозрительно!
— Звучит так, будто вы помогаете мне не впервые, — заметил я, наблюдая за его реакцией. — Я видел вас в “У Русалки”. Вы были там из-за шпиона-убийцы, так?
Улыбка с лица офицера пропала.
— На твоем месте я бы забыл все, как страшный сон, сбегал бы домой, успокоил бабушку, а потом отправился прямо к подружке, — сказал он настойчиво.
Это прозвучало как приказ.
Девушка-полицейский робко подала голос:
— Но, майор Джонсон, сэр, сейчас ночь Рождества, и вряд ли в центральную больницу пустят…
Офицер вскинул руку, и девушка замолчала, прервав себя на полуслове.
— Вот именно, лейтенант, сейчас Рождество, и юной леди просто необходима компания, — сказал он, улыбаясь теперь по-настоящему. — Давай беги, боец. Поторопись.
Я вскочил со стула и хотел отдать честь, но спохватился и просто замер на секунду, вытянувшись во весь рост.
— Спасибо вам, сэр, — искренне поблагодарил я. При мысли о Лоле мне стало не важно, почему он помог, просто радостно, что все вышло так хорошо.
— Я просто выполняю приказы, — сказал офицер.
Нетерпеливо кивнув, я помчался к выходу, по пути неловко натягивая куртку. На улице все еще шел снег. Пока я бежал, он пытался укрыть меня с ног до головы, набивался за воротник и лез под полы распахнутой куртки. Обычно убранный в карман, пустой рукав вывалился наружу и хлопал за спиной сломанным птичьим крылом.
Парк за парком, улица за улицей. В черном небе за белым снегом взрывались цветные фейерверки, россыпи огней горели на домах и деревьях.
Снова я очутился в центральной больнице. Недовольная работой в праздник медсестра на посту сообщила палату и этаж, но не хотела пускать меня до утра. Кроме нее и скучающего охранника в больнице никого не было, потому я дождался, когда они оба отвлекутся, и проскользнул в пустой коридор.
Бегом поднявшись по лестнице на второй этаж, я так никого больше и не встретил. Палата Лолы была в самом конце коридора. На дисплее на двери мерцала надпись “Долорес Гарсия” и код, который считывали коммы врачей, получая доступ к истории болезни. Я перевел дух перед дверью и заглянул внутрь.
В палате горел только крохотный ночник у изголовья. Лола лежала на кровати, укрывшись с головой, почти незаметная под тяжелым одеялом, такая маленькая; только встопорщенные кудряшки торчали наружу. Я подошел неслышно, но она дернулась и села, повернувшись ко мне, прячась в одеяле. Узнав меня, она откинулась на подушку и слабо улыбнулась.
— Они таблетки хотели дать, чтоб я спала, — сказала шепотом. — А я притворилась, что сама уже уснула, они поверили и ушли.
— Может, лучше бы было поспать? — я кинул заснеженную куртку на спинку стула и осторожно сел на край кровати, вглядываясь в Лолино лицо. Глаза у нее были опухшие и красные. Видимо, шок прошел, она снова могла говорить. Значит, ничего плохого не случилось?
Лола пожала плечами.
— Неуютно тут. Я без плюшевых своих спать не смогу, — сказала она. — Знаешь же, сколько их у нас дома.
— Ага, целая куча, — подтвердил я. — Хочешь, схожу, принесу парочку? Мне не сложно.
— Не, ты чего, там холодно, — Лола посмотрела в окно. Там переливался огнями фейерверков густой белый снег. Здесь, в палате, не было слышно взрывов, цветные вспышки оставались беззвучными.
Тишина.
Мы молчали какое-то время. Лола протянула руку, я взял ее лихорадочно горячую ладошку.
— Ты не думай, у меня все отлично, — зашептала она быстро, садясь в кровати и наклоняясь ко мне. — Не беспокойся — если будешь переживать, я буду себя виноватой чувствовать еще больше! Не надо за меня переживать! Я там растерялась просто. Уже руки мыть вышла, а он меня обратно в кабинку затащил. Рот мне закрыл и сказал молчать, за руку схватил, платье пытался порвать. У него глаза были такие страшные, черные, мертвые… Ты все правильно сделал, точно-точно, а я в порядке…
У нее задрожали губы, подбородок затрясся, она еще крепче вцепилась в мою руку.
— Я просто так испугалась, что он что-нибудь сделает со мной и я стану такая… грязная, жалкая, никому больше не нужная, — закрыв глаза, совсем тихо прошептала она.
От ее слабого голоса у меня все внутри заныло, заворочалось в животе комом, закололо иголками в самое сердце. Ощущения были незнакомыми и слишком странными, вместо них быстро пришла злость, понятная и простая.
Я порывисто дернулся к ней и обнял как мог, изо всех сил. Лола пискнула; кажется, даже хрустнули ребра.