После нотаций и наших дружных извинений, Ма вздохнула спокойней и отправила всех на завтрак. После него мы занялись сбором сумок, а вечером Па многозначительно поманил меня пальцем и спросил тихо, чтоб никто больше не услышал:
- Кажется, придется сегодня поговорить по душам с Ма и Джерри, рассказать им все, как есть. Если хочешь, можешь присутствовать, но краткую историю моей жизни ты уже слышал…
- Пожалуй, побуду в своей комнате, - прохладно откликнулся я. - Вряд ли вы скажете что-то принципиально новое, а мешать семейным сценам мне неохота.
- Спасибо, - сказал Па, похлопав меня по здоровому плечу. - Ты хороший парень, Джейк. На следующие каникулы приезжай снова, будем очень рады тебя видеть.
Как и обещал, я закрылся в комнате, когда после ужина Па попросил Ма и Джерри остаться за столом. Выключив свет, я сел на пол перед окном, глядя на закатное небо среди ажурных высоток.
Нью-Йорк, показавшийся в прошлом году мне слишком пластиковым, хрупким и ненастоящим, теперь тоже выглядел вполне уютным. Видимо, всё-таки нет никакой разницы, где ты находишься, если рядом с тобой есть люди, которым ты не безразличен.
***
Человек В Ботинках не выходил у меня из головы. Весь первый триместр второго курса пролетел мимо, словно фон для моей основной тревоги — тот, кто пытался убить меня на прошлую Пасху, продолжал учиться рядом со мной.
Выжидая? Или изменив планы?
Я сильно сдал в учебе, растеряв остатки рейтинга и опустившись на последнее место на курсе. Будто кроме того проблем было мало — к зиме начали лезть все неприятности моих гребанных двенадцати лет: голос вдруг начал ломаться в самые неподходящие моменты, новая форма стала коротка, а периодические тренировки на выносливость начали казаться сущим адом.
Дураком я не был, что происходило с организмом понимал, но злость на самого себя от этого меньше не становилась. Особенно бесило то, что Джерри, кажется, все эти проблемы пока не коснулись. Он оставался самым мелким у нас на курсе, но чем больше становилась разница в нашем росте, тем дальше я отставал от него даже в дурацкой физкультуре.
Благодаря симуляции, вызываемой эластичными лентами физкультурного костюма, вместе с обманывающей мозг картинкой, на уроках у меня было две почти настоящие руки. Все имеющиеся мышцы задействовались одинаково — потому я рос, но не становился на один бок кривым, пусть даже в обычной жизни почти не использовал свой обрубок.
Ощущая неправильным жаловаться Джерри, у которого не наблюдалось проблем ни с учебой, ни с переходным возрастом, ни с хитрыми убийцами за спиной, я все же не мог держать все в себе и вечерами засиживался у Меган. Она угощала горьким кофе, который я стоически пил без молока и сахара, а потом долго рассказыавла мне про их с братцем детство, про жизнь на Эвридике, про работу у Саши Кузнецова. Я, в свою очередь, вываливал на нее все свои проблемы без разбора.
С Меган удавалось обсудить что угодно — она не считала пустяками ни мой ломающийся с возрастом голос, ни провалы в учебе, ни размышления о военных заговорах и тайных планах вокруг. Ко всему, что я говорил, она сразу относилась серьезно, не просто безразлично слушая, не давая советы «с высоты опыта и возраста», а пытаясь разобраться во всем вместе со мной.
В такие моменты я думал, что некоторые люди врут окружающим, что стали взрослыми, а на самом деле остаются детьми всю жизнь. Ну, или хотя бы до тех пор, пока они сами этого хотят. Иного объяснения тому, почему Меган так живо волновали все мои «детские» проблемы я не находил.
Часто я приходил к ней после учебы, просто посидеть в задумчивости, глядя в стенку перед собой. Она не начинала приставать с расспросами, занимаясь своими делами, но стоило мне начать говорить, сразу обращала все внимание на меня. В этом тоже был несравненный плюс — посидеть в тишине рядом с Джерри было невозможно. Он считал своим долгом создавать вокруг меня постоянный фоновый шум, видимо, чтоб мне не становилось скучно и грустно.
Но с тем, кто болтает больше меня, было сложно постоянно находиться рядом.
Джерри горел желанием мне помочь, постоянно предлагая то выслушать мои новые идеи, то подтянуть меня в учебе, то поднять настроение какой-нибудь глупой историей или шуткой. Махнув рукой, он легко мог заявить, что все наладится, нужно просто успокоиться и перестать париться. Мне было неясно, как можно перестать париться, когда вокруг происходит столько всего, потому его советы я считал бредовыми. Чем дольше мы общались, тем становилось сложнее.
Я злился на него, игнорировал советы, сбегал из нашей комнаты, возвращаясь после отбоя. Джерри называл меня идиотом, но не прекращал советовать, предлагать помощь и глупо шутить. А еще продолжал отговаривать от любых стычек и конфликтов, которые будто сами собой затевались с моим участием. Правда, когда ситуация становилась безвыходной, он как в тот раз, в Нью-Кэпе, вставал ко мне спиной и оставался до самого конца рядом, даже если в процессе огребал по полной программе.
Наверное, так он себе представлял дружбу. Мне было тревожно и неловко еще и потому, что с моими представлениями такое не вязалось. Это стало одной из самых частых тем для моих вечерних разговоров с Меган. Рассказывая про очередной день рядом с гиперактивным перфекционстом, я выпускал пар и начинал обдумывать собственные действия и реакции, будто глядя на них со стороны. Мне почти не требовалось ответов — в режиме монолога я отвечал сам себе не хуже, чем внешний собеседник.
Продираясь сквозь дебри собственного сознания, разбираясь в отношении к Джерри, учебе и чертовым зачаткам переходного возраста, я не забывал о более глобальных проблемах, не желающих просто так уходить с горизонта. С ними я тоже приходил к Меган, потому что в происходящем в Содружестве она была заинтересована ничуть не меньше меня самого.
К концу осени госпиталь ее братца вывезли на орбиту в полном составе. Нью-Вашингтон разобрали по частям, как мы с Дылдой и подумали летом. На главном новостном портале Содружества об этом была только запись в две строчки, мол, состоялся переезд новой-старой столицы в новую-новую, на нашу дорогую, любимую всеми Эвридику.
Слово «эвакуация» всплывало только в неофициальных ветках диалогов между отдельными людьми. Но именно его мы с Меган оба считали подходящим более всего.
Она утверждала, что следующий шаг к Войне с Лунным Союзом, это проведение показушных внеплановых проверок боевых кораблей и планетарных систем ПВО. Я соглашался, вспоминая предыдущий опыт всех стран, входящих в Содружество. Демонстрация силы, тряска пышной львиной гривой, распушение павлиньего хвоста — вот чего мы ожидали. Правда, для этого Содружеству было нужно оставаться цельным и непоколебимым изнутри.
Неожиданно для всех стало казаться, что этого больше не будет. Обвинение и последующий арест профессора Ли повлекли за собой волну протестов, криков о таком давно забытом явлении, как расизм, пересудов о грядущих выборах и самых удивительных слухов. Всегда считавший себя крайне обособленным Индокитай, даже на Марсе и Эвридике содержащий свои колонии в относительной изоляции, теперь совсем ощетинился ежом и приготовился отстаивать свои интересы.
Правда, официально для всех все было прекрасно. Проводились совместные спортивные соревнования на Марсе. Активно терраформировались Кассандра и Гекуба — планеты-соседки зеленой Эвридики. «Венера Энерджи» ставила рекорды в объемах добытого галактиония, корабли с ним в системе управления осваивали рубежи дальнего космоса, уходя через гипер за многие световые годы в поисках новых миров.
Глянцевая обложка красочной и идеальной жизни Содружества была похожа на реальность так же, как походили на настоящие пластиковые камни на дорожках парков в Нью-Кэпе.
А еще оставался Человек В Ботинках. Он был здесь, рядом, тогда как потрясения внешней и внутренней политики Содружества были где-то далеко за стенами Станции. Я никак не мог придумать, что сделать, чтоб не сидеть сложа руки и не ждать, когда же меня снова решат прикончить.