Когда пол идеально чист, я споласкиваю тряпку и вешаю ее сушиться в специально отведенное для этого место в шкафу под раковиной. Герман ненавидит вид тряпок, губок или других средств для уборки. Они портят интерьер.
Думаю, заплаканное лицо жены с растекшейся тушью тоже не доставит ему эстетического удовольствия, а потому, лучше не попадаться ему на глаза в таком виде.
Я сажусь прямо на пол, прислонившись спиной к боковине кухонного островка, выключив перед этим свет. Электричество нужно экономить.
Живот все еще болит, кожа на голове саднит, подкатывают волны тошноты.
В этот раз повезло, легко отделалась.
Я сижу в тонком платье на ледяном полу, подтянув колени к груди, и прислушиваюсь к звукам в доме, пытаясь уловить, где сейчас муж и что он делает. Вскоре начинаю немного подрагивать, но едва ли обращаю на это внимание. Да и дрожь скорее нервная, чем от холода.
Он никогда не бьет меня по лицу. Ну, почти никогда, пару раз все же прилетало, в самом начале. Но он быстро понял, что бить по лицу непрактично — синяки, нос может опухнуть, глаз заплыть — такое скрыть тяжело.
А Герман совсем не дурак. Никаких лишних подозрений ни у кого возникнуть не должно.
Не зря я всегда в брюках, либо юбках в пол, и в одежде с длинными рукавами. Даже жарким летом. Закрытую одежду объяснить намного проще — берегу кожу от солнца. Вот и все.
Когда слышу, что звуки затихли, осторожно встаю и иду в ванную, чуть согнувшись.
Герман, должно быть, пошел спать. Это его обычное время отхода ко сну. Он любит режим.
Умывшись, снимаю с себя платье и тихонько крадусь в спальню. Замираю в дверях, прислушиваясь.
Дыхание ровное, тихое. Спит.
Открываю шкаф и вешаю платье на плечики, после чего невесомой тенью скольжу к постели. Нащупываю ночную рубашку под подушкой. Она шелковая, кружевная, на тонких лямках, очень неудобная. Я люблю хлопковые. Бесшумно надеваю и осторожно ложусь, морщась от боли в животе.
Герман ворочается, а я замираю и стараюсь не шевелиться, даже дыхание задерживаю. Муж не любит, когда его будят. Отвернувшись, он затихает.
Когда утром я открываю глаза, то с ужасом обнаруживаю, что Германа рядом нет. Сажусь в кровати с колотящимся сердцем — неужели проспала? Бросаю быстрый взгляд на часы — да нет, без десяти семь, до будильника еще десять минут.
Вскакиваю и, дрожащими руками накинув халат, спускаюсь на кухню. Мужа нет. Сердце тревожно колотится, а желудок сжимается. В этот момент слышу звуки открывающейся входной двери.
Испуганно оборачиваюсь и вижу, как Герман заходит на кухню. У него в руках букет цветов.
Приближается ко мне и, нежно взяв за подбородок, поднимает его вверх. Заглядывает в глаза.
— Доброе утро, — по-мальчишечьи и слегка виновато улыбается он. — Мы вчера немного поссорились, вот решил встать пораньше, чтобы извиниться. Не люблю, когда между нами есть какое-то напряжение.
Он протягивает мне букет. Прекрасные белые розы, десятка два, не меньше. Некоторые бутоны еще не распустились. Они очень нежные и невинные, кажутся трогательно-беззащитными.
Я беру цветы в руки и прокалываю палец до крови об острый шип на стебле.
— Красивые. Спасибо, — говорю я, машинально поднося палец ко рту, чтобы капля крови не упала на пол и не запачкала его.
— Уколола? Больно? — тут спрашивает Герман, чуть нахмурившись.
На его лице искренняя забота и беспокойство.
— Да нет, ерунда, — качаю я головой.
Это разве больно, милый?
— Прости, что вспылил, — муж обнимает меня и нежно целует, после чего отстраняет лицо и вновь заглядывает в глаза. — У нас же все хорошо?
Ага. Отлично.
— Да, все хорошо, — говорю я и улыбаюсь, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно, а не натянуто.
Однако под его внимательным чуть прищуренным взглядом сердце испуганно ускоряет свой ритм. Порой мне кажется, что он видит меня насквозь и только делает вид, что верит.
— Ладно, — кивает муж. — Сейчас мне нужно бежать на работу, ты извини. Вечером поговорим.