Чтобы проснуться…
Рано…подарит нам новую жизнь
.
Рваные раны на теле, но мне так тепло,
Никотин, окно…
Словно кокон обволакивал душу, и душно так,
Но лучше нам…
Ведь так?…
Ведь, кто мы без масок?
Слепые котята, что рыли в бетонных иллюзиях рай.
Возьми меня за рукав…и ближе.
Звезды взорвутся, подарят нам снимки…
Новых планет…зачем?
Если кто-то рисует тюрьму…
.
Для нас с тобою, для нас с тобою двоих!
Нас с тобою?…Очнись!
Ведь нет больше боли, но что-то ломает мне ребра.
Мертвый ребенок…
Прости…подари мне еще один вечер,
Так бесконечно…слушать часами слова о принцессах
Пыльный город, а я задыхаюсь, задыхаюсь в процессе!
Доли в процентах, среди тяжелых машин…
Я признаюсь пантере, как сильно любил.
Спасибо».
Джимми тонул в стихах все глубже, стараясь найти красоту. Мысли о возлюбленной не давали ему спать, не позволяли улыбаться без масок, которые вырезала душа, словно из дерева, раскрашивая в разные цвета.
Джимми успел понять кое-что. Очередной вечер. Ручка, дневник, мысли. Парень нежно приложил острие к чистому листу, их осталось не так уж и много, и медленно начал записывать, пожалуй, самые важные мысли в его истории.
«30 Ноября 2011 года
Я не перестаю думать о тех эмоциях, что каждый день переполняют меня. Иногда, вспоминается время, когда все это, казалось, таким невинным и обыденным, но, пройдя через огромное количество шагов стрелок на циферблате, в итоге вышло из-под контроля. Я надеялся, что никогда не дойдет до этого момента, но настал миг, в который моим чувствам пора дать имена.
Генри. Высокий мужчина, спортивного телосложения. Строгий черный костюм, белая рубашка, галстук и туфли — неотъемлемая часть превосходного образа. Очки скрывают его, залитые кровью и злобой, серо-зеленые глаза. Руки обволакивают белые, словно снег, перчатки, которые имеют небольшой замочек у основания, как всегда застегнутый до предела. Идеальное лицо, без видимых повреждений и шрамов, безупречная, уложенная гелем или чем-то похожим, прическа. Это самые прекрасные внешность и образ из тех, которые мне довелось увидеть за всю свою недолгую жизнь.
Особенность его души и характера заключается в том, что Генри чужды людские чувства. Любовь, жалость, сострадание — ничего не значат в его мировоззрении, среди разбитых и серых крыс моего «Иллюзория». Закованное в льды, сердце больше не верит в высокие и великие чувства, которые будто ураган разрушают души практически мертвых людей. Жестокость и эгоизм — единственные правители его холодного разума, который скитается среди книжных фабул. Его потрясающий образ бродит по улицам «Иллюзория», выбирая жертв, ненавидя всех этих людей в бетонных коробках мира.
Когда Генри полностью овладевает моим телом и разумом, в период входа в потерянные, далекие и невероятные сновидения, я могу почувствовать его холод, увидеть своими глазами все мечты, что складывались в голове, как кубики головоломки. Все извращенные фантазии без спроса врываются в мои глаза, вся жестокость, желание убивать всех этих жалких и мерзких владельцев бренных тел, считающих себя важными людьми. Я слышу его дьявольский смех, все пожелания, ненависть к безвольным рабам системы. Похоть, гниль, мерзость — уничтожают остатки моего разума. Все мои страшные мечты — это и есть воплощение чистого зла, которое я теперь нарекаю «Генри».
В моем «Иллюзории» он своеобразный гений великолепных преступлений, особенно в те моменты, когда на его идеальное лицо брызжет багровая грязная кровь. Улыбка скользит по его лицу, когда колеса тяжелых машин наматывают кишки и кости маленьких детей, превращая все это в одну бесформенную массу гнилой каши. Я так боюсь впустить его в наш мир, но и так сильно этого хочу. Ненавидеть и любить Генри — это слишком сложно, но так приятно.
Генри — чистое, гениальное зло.
Но кроме Генри в моей душе существует и вторая часть.
Пьеро. Молодой парень, худой и почти не заметный на фоне всепоглощающего мира. Потертые спортивные синие штаны, желтые кроссовки на высокой подошве великолепно сочетаются с широкой черной кофтой с капюшоном, в котором могло утонуть уставшее и печальное лицо. Спущенные рукава до середины ладоней умело скрывают глубокие шрамы разрезанных вен, с которых иногда сочится багровая кровь. Большие карие глаза освещают темные углы разума надеждой и искренностью. На лице пара шрамов от минувших дней. Хватит одного взгляда чтобы понять, как тяжело проживать бесконечные сутки этому образу.
Пьеро все так же верит в чистую, превосходную любовь, считая это чувство самым святым и высоким во всем мире, среди айсбергов недоверия, корысти и похоти. Жалость, сострадание — все это движет его судьбой, заставляя делать необдуманные поступки. Слабовольный образ, который не может никому отказать.
В мельчайших деталях мира он старается увидеть красоту, в каплях летнего дождя, в, падающей на асфальт, крови, в каждом мгновении ветра, который так тихо, шепотом, напевает знакомые, грустные мелодии детства.
Иногда, ночами, он дарит мне свои глаза и мысли. Впервые в жизни я испытываю такое желание к смерти. И это не просто спонтанное решение. Пьеро видит в смерти что-то большее, чем просто окончание минутных стрелок в механизме сердца. Это давно спланированная система комбинаций моего «Иллюзория». На протяжении долгих лет, образ вынашивал, лелеял эту идею, вкладывая душу, куски разбитых надежд и желаний, чтобы в один прекрасный момент, стоя на крыше, сидя в ванной, держа в руке лезвие, или упаковывая таблетки в, широко открытую, пасть, выдохнуть весь груз, который подвешивал его ночами в петли кошмарных снов, который он собирал всю свою жизнь, если ее можно так назвать. Смерть — первозданное искусство. И он, как сам себя любит называть, — «Голос поколения мертвых людей».
В моем «Иллюзории» Пьеро утопает в бесконечной меланхолии и грусти, в ностальгии, несущей в себе боль многих лет, в воспоминаниях, которые так небрежно резали ангельские крылья, в своих мечтах, которым уже не суждено сбыться. Кровь, смерть, самоубийство — его вечные флаги, которые так коварно вдохновляют и пугают. Пьеро — одинокий гений, он ни добр, ни зол, всего лишь одинок в моем пустынном «Иллюзории».
Я так часто пишу о своем «Иллюзории», но не говорю о нем ни слова. Пришло время поднять занавес и показать картины этого явления.
«Иллюзорий» — мой выдуманный Лондон. Почему Лондон? Я всегда в душе хотел быть гражданином Англии, я знаю всю истории, тысячи подвигов, моя любовь к этой стране не имеет границ. Лондон — великий памятник архитектуры и совершенства, мои глаза улавливали сотни фильмов, в которых описывался этот великий город, будь то драма, комедия, криминал, в любом виде он прекрасен и превосходен.
Почему же я тогда не назвал его просто Лондон, а выбрал именно «Иллюзорий»? Я тоже часто задавался этим вопросом, но в итоге нашел ответы. «Иллюзорий» — небольшой остров, среди тысячи бетонных заводов, которые выпускают черные пары высоко в ясное небо, среди миллионов людей, которые так радуются своей жизни, среди сотен стран. Серый выдуманный «Лондон», такой похожий, но и тут же такой другой. Количество людей в нем уменьшено до минимума, лишь Генри, Пьеро и «мертвые» люди, которые дополняют мечты моих образов. Осенний аромат врывается в легкие с каждым вздохом. Этот великолепный вкус воздуха, который так медленно освобождает разум от ненужного хлама, от килограммов груза. Легкий туман заполоняет пустынные улицы, слегка врезаясь в глаза. Тут никогда не встает солнце, не греет своими лучами холодный асфальт. Призрак одиночества и пустоты, он так прекрасен. Тяжелые серые тучи поедают небо, оставляя лишь однотонное полотно, на котором Боги рисуют своими слезами дождь, капли его падают на землю, одаривая ее полноценной прохладой минувших дней. Вечная осень раскрашивает город в тона багровой любви, стыда и примирения, освобождая каждый след в безлюдном мегаполисе «мертвых людей». И так изо дня в день, и лишь поздним вечером разноцветная метель разгоняла тучи, обрисовывая полную Луну, которая сияла высоко в небесах, и маленькие ангелы приклеивали блестящие звезды, чтобы придать еще больше изящества в воображаемый мир. И именно здесь, в этом самом месте, два образа скитаются по пустым улицам.