Я не мог точно вспомнить, как я попал в плен. Как меня, собственно, повязали? Похоже, это было до безумия банально просто, кто-то мне сказал: 'А ну стой!'. Я послушно остановился. Потом сказал: 'Руки вверх!'. Я поднял руки. И затем сказал: 'Иди за мной'. Я пошёл за ним.
Я даже не помнил, как получил ранение в руку. Очнулся лишь, когда меня пронзила жуткая боль в левой руке. Мне почему-то изначально казалось, что меня укусила громадная оса с большим, ядовитым жалом. Только тогда я начал приходить в себя и возвращался в реальный мир из прострации. Обнаружил возле себя солдата. Он громко кричал на меня что-то нечленораздельное. Ругал меня за что-то. Из его тирады слов я уловил, что мне надо идти в общем строю, не отставать от всех, не отходить от дороги и выполнять все приказы, которые отдают солдаты. А тем более не притворяться идиотом. Иначе меня пристрелят. На груди его униформы красовалась эмблема AL. Я закивал — мол, понял тебя. Он усмирился и даже дал мне бинт — чтобы завязать рану и остановить кровотечение. Что я и сделал…
Я с удивлением обнаружил, что сумки у меня в руках не было — либо у меня её забрали, либо я оставил её возле Влада, забыл про неё. Но у меня почему-то был во внутреннем кармане куртки пистолет. Я случайно его нащупал. И возможно даже заряженный с восемью пулями на борту. Не помню почему он всё ещё у меня. Не могли же они взять и разрядить мой пистолет, а потом вернуть мне? Скорее бы забрали мой пистолет вместе со всеми пулями. Почему он всё ещё там? — я не мог понять. Для меня это казалось не логично. Очень странно, что они меня не обыскали. Видимо мой жалкий и унылый вид и полное подчинение их ничуть не насторожили. Они посчитали меня безвредным гражданским, который как-то затерялся в городе или вообще свихнулся, тронулся умом…
Оказывается со мною шли ещё несколько гражданских, которых вели перед собой эйэловцы. Они торопливо подгоняли всех, тыкая дулами автоматов в спины и запугивающее размахивали прикладами. Куда вели нас — я не имел представления. Смутно вспоминал, что до этого шёл по подрагивающему наплавному мосту через реку Волхов или через другую широкую реку. В Новгороде помимо Волхова есть другие реки? Я не помнил. А сколько я шёл — тоже не помнил. Но судя по тому, что уже стремительно вечереет и скоро солнце сядет за горизонт, мы шли достаточно долго. И, быть может, прошли весь город.
Через несколько кварталов мы вышли к железнодорожному вокзалу. Слева от нас чернел разрушенный автовокзал. Железнодорожный вокзал был без крыши. А верхний этаж был выгоревшим. Первый этаж был удивительно целым и невредимым. Местами даже окна и двери целы — что являлся крайне редким явлением в этом практически мёртвом городе…
Глава 30
Я ещё был жив.
Заложив руки за спину и покорно опустив голову, я стоял на коленях как все, перед строем натовцев и эйэловцев, которые усмешливо и безучастно поглядывали на нас. Колени мои промокли. На сырой земле смешанной с обрывками асфальта и тщательно перемещенной с кирпичной крошкой, щебёнкой, какой-то гнилью и грязью, стоять было жутко холодно. У меня отобрали куртку и содрали даже рубаху. Забрали мои ботинки с налипшей грязью. Причём, эту грязь заставили очистить, соскоблить пальцами. Подавай-ка им чистенькое всё после себя. Я оставался только в одной майке и дырявых штанах. А что ещё нужно смертнику?
В смертники меня определили сразу. Раз я такой не сговорчивый, не цепляюсь, так сказать, за жизнь языком, и представляю теоретическую угрозу для продвижения миротворческих (как они себя называют) войск. И кроме того оказывал какое-то сопротивление, о котором я даже не подозревал. Не смотря на то, что у меня перевязанная и обильно кровоточащая рука, меня каким-то мимолётным проведением старшего эйэловца, чью фамилию я принципиально не стал запоминать, разом определили в многочисленную группу пленных, чья судьба была изначально предрешена.