Что здесь происходит?! Меня так терзал этот вопрос, что когда умолкли последние автоматные выстрелы, я чуть было не произнёс это вслух. Беженцев согнали в кучку, натравив на них, как свору собак, лучи прожектора от каких-то мерно гудящих машин, которые в темноте было невозможно рассмотреть. Беженцев было много. Многие их собратья лежали ничком на земле, возле людей с автоматами, постанывая в предсмертных муках. Вокруг прохаживались военные, грозно вскинув автоматы на сжавшихся людей.
— Кто из вас главный? — задал вопрос один из военных. Ответа не последовало. — Кто из вас главный, я сказал?! — злым, не терпящим ожидания, голосом, закричал военный, приблизившись к одному из пленных. Тот закрылся руками, зажался, приникая всем телом к сырой земле, пропитанный дождём и свежей кровью. Он с размаху ударил беднягу по спине. Бедняга резко распрямился, задрожал и повалился боком, не в силах что-либо проговорить.
Я на всякий случай прицелился на военного своим оружием-парализатором. Чёрт! Их слишком много…
Что они ему сделали плохого?
Кто-то произнёс сбившимся голосом в толпе:
— Он погиб… Вы его убили. Ещё на реке… Я за главного.
— Хорошо, — удовлетворился военный. Взяв за шкирку бедоглагу, он выволок из кучки живых тел, и ударив пару раз кулаком по брюху, выпалил грозно: — Какого чёрта вы тут делаете?! Кто вас сюда заслал?.. Отвечай, живо!!
— Мы из пригородов Донецка… Их бомбит авиация бактериологическими снарядами, — хрипло, утирая сочившуюся кровь из носа кулаком, ответил несчастный. Вид у него был беспомощный, жалкий, отчаянный.
Военный, набрав в грудь мокрого воздуха, выкрикнул на одном дыхании:
— Пошли прочь отсюда!.. Дальше полевые угодья. Вам туда нельзя! Эта наша территория! Никто не смеет на неё ступать, не беженцы, ни другие люди.
— Куда уходить?! — отчаянно выдавил он. — Назад?.. Там же смерть!
Другие беженцы сжались сильней, видимо от вспоминаний, что пришлось им пережить.
— Меня не волнует!.. Да! Валите назад! Откуда пришли!! Что вы здесь потеряли?! Мы беженцев не любим. Вчера только большая группа беженцев успела сожрать шестедят рядов картошки… Пуль на вас не хватает!.. Если не хотите с ними разделить участь — поворачивайте назад!.. Живо!! Я не буду повторять снова!
— Дайте нам хотя бы забрать телеги, — попросили беженцы.
— Шиш вам! А не телеги! Теперь это наша собственность. Думать надо было, прежде чем ступать на нашу территорию.
— Откуда ж мы знали?..
— Я считаю до десяти, — не слушая их, проворчал главный военный. Он вскинул автомат, прислонил к плечу, прицелился и начал отсчёт: — Раз… Два… Три…
Другие солдаты последовали его примеру. Беженцы нервно переглянулись. В их глазах читалась смертельная обида. Так долго шли — и всё напрасно. Спасения нигде нет. Они обречённым взглядом смотрели на солдат, стараясь выпросить у них крохи жалости и сострадания, получить хотя бы призрачный шанс на спасение. Но военные были неприклонны. А главный военный размеренно, медленно, чётко отсчитывал выделенное время, получая при этом заметное удовольствие от близкого запаха свежей крови — Четыре… Пять… — и каждое его слово как острый нож вонзались в сердца людей, вырезая остатки жизни.
При счёте шесть все пустились наутёк. Им дали путь назад и зорко наблюдали чтобы те не свернули. Остались лишь несколько, кто не мог идти и слёзно умолял о пощаде. Главный беженец оставался сидеть обречённо, понурив голову, и сжал от слости кулаками сырую землю. По его лицу катились слёзы. А может это дождь моросил…
Семь… Восемь…
Мне тяжело было на это смотреть. Во мне сжалось нестерпимое желание помочь беженцам. Уж слишком игоистично относятся военные к своему народу. Сил нет это видеть!.. Но, вот чёрт! Их много. Черезчур много. Человек пятьдетят, не меньше. Где уж мне, рембо недоделанному, тягаться с хорошо вооружёнными людьми…
— Десять! — прикрикнул военный, растянув уголки рта в злой ухмылке. Он был доволен собой. Он пропустил девять специально, чтобы поскорей надаваить на курок, позабавиться и покуражиться стрелялкой по живым мишеням. Он тихо, выдерживая элегантную энтонацию, произнёс: — Огонь…
Я не выдержал… Я отвернулся и провалися обратно в свой мир, толком не расслышав выстрелы за своей спиной. Зато потом они всю неделю мне снились и я в холодном поту просыпался, потому что верил — это я сижу на земле и не смею подняться, и это в меня стреляют.
Я долго боролся с безумным желанием вернуться туда, с размаха вдарить по наглой, довольной морде вояки лопатой — а то ведь купил в прошлый год, а так и не воспользовался, чтобы у того мозги отшибло и спасти бедняг-беженцев от верной погибели. Хрясь!! Получай, скотина! И ещё раз и ещё!.. Ах, как у меня крепко сжимались кулаки в безудержном желании творить справедливось. Но прошло пару дней и мне возвращаться расхотелось. Разумом я понимал, что даже этим поступком я не спасу никого из них, а поставлю под удар себя… Если и спасу этих несчастних, предположим, то как быть с другими тысячами беженцев, которые сейчас скитаются по свету, как бродяги-бомжи, голодают, валяться от бесилья, умирают? Как им-то помочь? Меня же — всего один… У них нет никакой надежды на жизнь. Ни проблеска, ни просвета. Ничего нет у них. Даже их жалкого скарба теперь нет… Всем не поможешь, всех не спасти. Мне приходилось только мирится и радоваться, что этого мира я не застал…