Мне оставалось лишь ждать, когда из-за тёмного проёма, сделав своё дело, выскочит парнишка и обратно приляжет рядом со своей мамашей. Секунды тянулись ужасно медленно. Как бы меня ни успокаивал камтик, ничего не помогало. Нервы накалялись до предела. Хотелось выть от отчаяния. Вот уже скоро придут конвоиры и под дулами автоматов поведут нас, думается в последний раз, куда-то прочь, под мины, под ближний огонь врага, к оврагу… В общем, не знаю. Может, не поведут никуда вовсе, а возьмут и очередью из пулемета здесь с нами покончат. Освободят себя от ноши, да и нас от мук и страданий… А тут какой-то нелепый грязный старик подарил мне надежду. Надежду на жизнь, на спасение. И перечеркнул всё это какой-то мелкий несмышленый пацан. Надежда рассыпается у меня на глазах… Больно было смотреть как она постепенно рассыпается и угасает, от этого нервы и панические нотки страха разгораются ещё пуще… И вот я уже не смогу терпеть и, наплевав на осторожность да и на всех, брошусь в уборную, выломаю решётку, хоть ногами, хоть зубами выдеру и побегу прочь… пока не положит меня чья-то автоматная очередь, спереди или сзади, что уже будет не важно.
Мальчик шустро и неожиданно выбежал из уборной также как и туда забежал. Прилёг рядом с матерью. Прислонился к сидушке. Я, отсчитав пару секунд, не больше, чтобы кто-нибудь ещё не захотел сходить по маленькому, привстал и спешно двинулся в уборную.
В уборной было темно, хоть глаза выколи. Это мне разом напомнило бездонный темный мир за дверью. Помещение было большое — сразу определялось по характерным акустических звукам. В своё время, рассчитанное на сотню пассажиров зала ожидания. Раньше здесь было с пару десяток отдельных кабинок, от которых ни перегородок ни унитазов, конечно же, не осталось. От них осталась битая керамическая крошка на полу и большие рванные осколки аккуратно сложенные кучкой в одном из углов уборной. Меня сразу встретил резкий тошнотворный запах, который, можно сказать, как кислота 'разъедал' мои ноздри и глаза. Я прищемил пальцами нос, чтобы уменьшить давление запаха и ненароком не потерять сознание. Неуверенно двинулся в тёмную глубь уборной, проклиная всё на свете и молясь не ступить в дерьмо. Но во что-то мягкое и сколькое я всё-таки влез по щиколотку. Я не стал разбираться, что это такое. Ежу было понятно, что это такое. Отбросив мысли об отвращении и комичности ситуации, я осторожно шепнул темноте:
— Игорь…
Игорь мне не ответил. Да и вообще было трудно что-либо разобрать. За спиной и впереди меня слышалась канонада орудий и протяжный свит бомб. Тогда я погромче позвал напарника. Но ответа или отзвуков я не услышал. Это меня встревожило: 'Неужели он, не дождавшись меня, выдрал решётку и свалил?'
Я прошёл глубже в темень помещения. Глаза с каждой секундой начинали привыкать к темноте и я постепенно начинал различать очертания помещения близкие ко входу. Рассмотрев окружение, понял, что стою в самом центре дермища и отступил немного в сторонку, где, как мне казалось, фекаллоидных масс навалено поменьше. Но, к моему удивлению, я ошибся. И там, куда я ступил, жидкой массы оказалось ничуть не меньше. Я перестал пытаться выбраться из дерьма. Отчётливо почувствовал, как что-то холодное и противное заливается внутрь моих сапог через дыры. И смиренно замер. 'Жизнь — говно, в прямом смысле этого слова'.
— Игорек! — отчаянно выпалил я в темноту.
— Чего кричишь? — отозвалось, где-то сбоку. — Услышит ещё кто-нибудь… Иди на мой голос.
Я послушно пошёл в направлении голоса, вступая в тошнотворную массу. Стараясь двигаться аккуратно, пятками ища опору потвёрже, шаг за шагом медленно продвигался в глубь темноты. Нога вдруг поехала по жиже. Не хватало мне ещё поскользнуться! Я быстро подобрал ногу — занёс вперёд. Замер. Представив себе, что иду по мягкой земле, успокоился. Приступы тошноты отпрянули.
— Чёртов мальчишка! — выругался я.
— Ага. Не вовремя он, — ответил старик. — Думал, заметит. Вроде нет. Пронесло… Мне лечь пришлось.
Я живо представил себе как Игорь плюхнулся на пол, и теперь отряхивается от налипшего… неважно.
Я абсолютно ничего не видел. Глаза разъедал жуткий запах. Я их закрыл. Пользы от них всё равно не было. И здоровой рукой нащупал что-то мягкое впереди себя. Это была рука. Она тоже почувствовала меня и притянула к себе. Подтащила к чему-то твёрдому, холодному и сырому. Это стена. Ужасно противная, покрытая толстым слоем влаги холодная стена.