А мне — нет!
На колени сыпались с потолка бетонные крошки плит, ещё что-то грязное и омерзительное, обгоревшее и вонючее. Больно ударялось о ноги. Попадало за шиворот. Било по голове. Наклонив голову ниже, прикрыв затылок ладонями, я старался успокоиться.
'Бежать некуда. Бежать некуда… Бежать, мать вашу, некуда! — мысленно повторял я. — Пошло всё в жопу! В большую, толстую, нечеловеческую, не знаю в какую, но в жопу!'
Жизнь мне казалась немыслимо далёкой и нереальной. А смерть невероятно близкой и чуть ли не родной, которая ходит где-то рядом, ласкает меня, баюкает, то по головке погладит, то прильнёт ко мне и дыхнёт теплом и холодом одновременно. И все эти осколки, пыль, хлам, который ворошится рядом, падает на меня, падает рядом — это вся она, целиком и полностью… Рядом!
Умру я в это мгновение, в эту секунду, в следующую или через несколько секунд, или даже через несколько минут — какое блаженство, целых несколько минут — или через час, другой, третий, или завтра, послезавтра, через неделю, год, второй… Не важно. Я всё равно умру. И умру я в этом мире, что бы я ни делал, как бы я ни бился за жизнь, я всё равно умру. Рано или поздно… Скорее, рано. Скорее здесь и сейчас… А значит нет никакого смысла. Нет ничего. А есть только смерть и это есть скрытый, замаскированный смысл моей жизни, впрочем, как жизни любого человека…
Сильный удар. Страшный удар. Невероятно громкий удар охрененно большого чего-то о не менее большое что-то произошёл прямо над моей головой. А может быть, это лишь эхо отдалённого взрыва стремительно ворвалось в подвал, отразилось от потолка, от пола, от всех этих акустических граней подвала — и ударило страшным рёвом мне в уши так, что глаза я закрыл с силой, зажмурился, как никогда в жизни не жмурился и замер, застыл… Всё.
На мгновение я потерял сознание. Очнулся. Руки в серой пыли. Куртка тоже. Ноги, руки целы. Надо же, целы. Голова цела. Что-то рухнуло мне на затылок. Тяжёлое, увесистое. Но не убило, не придавило. Что это было, трудно было понять — перед моими ногами лежали грудами куски плиток, осколки бетона, керамики, какие-то проржавевшие камни. Всяко, кто-то из них на меня упал. Я стряс с коленей навалившийся мусор. Огляделся. Было тихо. Была подозрительная, не предвещавшая ничего хорошего тишина. Словно всё как ножом отрезало — только что было шумно, непереносимо паршиво. И вдруг стало тихо, спокойно… Куда делись взрывы, титанические удары, звуки крушащихся и рассыпающихся в мелкую щепь зданий? Куда это всё делось? Разве упал последний снаряд? С трудом верится…
Пол подрагивал, колебался, словно идёт бесшумное землетрясение. Свет также прерывисто играл в помещении свой бессмысленный спектакль, как и раньше. Тени то давали слабые отблики, то исчезали. Светопреставление продолжалось. С потолка по прежнему сыпалась керамика и штукатурка… Бесшумно… Зловеще бесшумно. И тут я понял, что я оглох. Огромной взрывной волной, цунами, этим ударом, меня обкатило и я оглох. И я не слышу ничего. Меня контузило. Я потрогал уши. Были целы. Но я не слышал шевеление пальцев. Я помассировал, поковырял уши. Не помогло.
— Камень, ты меня слышишь?
Сказал я вслух и не услышал собственных слов.
— Камень! Ты здесь? Со мной?!
Он не отвечал долгое время. Он выпал, — я опечалился. — Он, чёрт возьми, выпал и угодил в эту груду осколков, в эту прорву осколков. Как же сейчас его найти такого маленького, микроскопического. Это даже не иголка в стоге сена. Это кончик иголки в стоге сена! Он пропал… Навсегда.
Я думал, что мой слух также пропал навсегда. Но спустя какое-то время я начал слышать отдалённые звуки — взрывы, шум, падение чего-то большого о что-то большое. Они были такими тихими и такими отдаленными, что я принял их за своё воображение. Но постепенно с каждой минутой звуки приближались, становились громче, чётче. Словно кто-то по проценту прибавляет громкость на экране телевизора, тихонечко так, не спеша… А куда, собственно, торопиться? Умереть всегда успеем…