Что-то взорвалось. Или пустили ракету, или вертолёт, быть может, сбили. Было не понято. Это случилось за моей спиной. Но я не хотел оборачиваться. Если бы я повернулся — ничего бы не увидел, дым от кострищ был очень плотным. Ничего не разглядеть.
В центре города свободно разгуливали солдаты AL, предатели. Мельком я их видел — вдали. Чего-то суетились, копошились. Что-то таскали, кричали, матерились. Те, что заходили в дом, где я лежал, уже без сомнения, были именно AL. Какие мародёры в том пекле, ты что? А свои были на окраине города. Свои ещё как-то обивались, из последних сил, последними патронами, снарядами, боеприпасами. Но к ним идти мне было также опасно, как к предателям. Что опасней — было не известно. У меня не было документов, я от них инстинктивно избавился, как только нарвался на первый патруль AL. Иначе бы они меня сразу расстреляли. А так просто бросили на вокзал, где всех собрали, кого можно. И что странно — не обыскали меня…
Без документов — я не человек, я никто. Я — сомнительная личность. Для AL — я мародёр или дезертир. Для своих — я предатель. А значит, нет мне места в этом мире, в мире живых. Да и вообще ни в каком мире нет. Нет у меня такой возможности, уж, извините, нет.
Как я попал обратно центр? Я же бежал по железке на север… Хотя, потом свернул направо… зачем-то. Бежал по узким улицам, по дворам, вдоль зданий, не разбирая дороги, сворачивая из угла в угол. Вот и оказался в центре. Не удивлюсь, если выяснится, что рядом со мной вокзал, из которого я недавно сбежал. Такое бывает, знаете ли, со мной.
— Стоять! — кто-то прокричал повелительно.
Я подумал, что это вдалеке — где-то за углом ближайшего дома. Повернул голову и увидел человека. Дуло его автомата грозно смотрело на меня своей зияющей черной, как смерть, дырой. Был он в 20 метрах или чуть дальше. Я могу успеть выхватить пистолет, упасть на землю, на камни и дать отпор. Но неожиданность этого события меня словно парализовало. Мои мышцы затвердели, застыли, и не слушались меня.
— Не дёргайся, — предостерёг меня этот человек. — Не рыпайся. Я успею всадить в тебя несколько пуль, не переживай… Так и думал, что ты не похож на жмурика…
Я вспомнил его голос, такой молодой, самоуверенный — это тот самый человек, который заходил в дом, где я лежал, претворившись мёртвым обрубком…
— Да, это я! — как бы читая мои мысли, весело ответил он. — Давай, бросай, что у тебя есть. Пушку, ножи… Только без резких движений…
'Где же я ошибся? Где просчитался? В каком месте?!.. — тревожно думал я. — Нет, я не везунчик… Я — неудачник! Самый настоящий неудачник'…
Я отбросил пистолет на побагровевший от ржавой лужи асфальт.
***
Мы вышли в большой двор: я впереди, позади молодой парень с автоматом, стволом которым постоянно, видимо, для значительности, для показа своей властности, тыкал мне в спину. Больно тыкал, урод. Двор был закрытым — только лишь с одной аркой, да с небольшими сквозными чёрными щелями в углах — результат бомбёжек. Двор был люден: несколько, с десяток, с дюжину людей в камуфляже с автоматами и пулемётами. Да несколько десятков людей, может сотня, которые покорно сидели ничком на голых камнях и булыжниках, некогда просторной, отделанной площадки с бордюрами. Это были пленники. Узники. И мне, по всей видимости, предстояло присоединиться к ним.
— Кого привёл? — задорно спросил немолодой человек, с очень знакомым голосом — похоже, тот, кто кричал с улицы.
— Как и говорил. Жмурик-то не жмуриком оказался… Притворялся, безобразник.
— Ну у тебя и чутьё! — воскликнул тот. — Не зря, значит, остался? Подкараулил гада.
Молодой солдат подвёл меня к нему и прикладом ударил с тыльной стороны по ногам, чтобы я упал на колени перед старшим.
— Кто таков? — почти весело, спросил меня вояка, в форме с бляхой 'AL', противно улыбаясь при этом своими неполноценными рядами выщербленных зубов.
'Не вашего ума собачье дело' — хотел ответить я. Но понимал, что одно неверное слово или движение и оно меня погубит.
— Кто? — ещё раз повторил он.
Я краем глаза видел, как в дальнем углу двора лежат небрежной кучкою, навалившись друг на друга всем телом, люди с пустыми глазами на лицах. И другие, живые люди, без видного энтузиазма, стаскивают туда мёртвые тела. Таскают за ноги, так, что раскинутые в стороны руки мертвецов волочатся по брусчатке, по камням, по щебню, местами по траве. В другой стороне двора стояли люди у самой стены, испещренной пулями. Они почему-то стояли, когда все остальные пленные сидели, прикрыв затылки ладонями. Напротив этих людей в почётном удалении стояли солдаты с автоматами на изготовку… И я всё сразу понял… Расстреливают. Расстреливают здесь натовские прислужники, верные псы, наивные шлюшки, нашего брата. Казнят пленников. Даже не понятно, за что их расстреливают… Может за сопротивление, может за дело, а может просто так расстреливают веселья для…