И впервые за вечность я ощутил страх.
Я не понял, что происходит.
Ещё секунду назад она дрожала под моими пальцами, как струна, а теперь… теперь будто сама играла на мне.
Её дыхание стало глубже, движения — увереннее. Я застыл, не сразу осознавая, как она перехватывает контроль.
Почему она ведёт? Почему не я?
Она двигалась так, словно знала, что делает. Словно заранее решила, как закончится эта сцена — не позволив мне ни диктовать, ни ломать её волю.
Её губы оторвались от моих, глаза сверкнули вызовом.
— Серьёзно? — произнесла она, глядя прямо, с приподнятой бровью. — И это всё?
Она усмехнулась, насмешливо, будто оценила спектакль, в котором я не оправдал роль.
— Пф… я думала, ты горячий парень, — сказала она, отстраняясь.
С одним грациозным движением она спрыгнула со столика. Провела ладонью по платью, выпрямила волосы, как будто стирала следы чужого присутствия.
Я стоял, не шевелясь, как вкопанный, не веря, что это происходит.
Она шла к двери медленно, красиво, будто знала, что я смотрю.
На пороге обернулась — чуть, через плечо, с той самой улыбкой, от которой внутри всё переворачивается.
— До встречи, красавчик, — бросила она лениво. — Но ты меня расстроил.
Щелчок двери прозвучал, как пощёчина.
Тишина упала мгновенно.
Я остался стоять один, с пульсом, что грохотал в висках.
Шок. Злость. И странное, обжигающее любопытство.
Кто она, эта дерзкая девчонка, что сумела выбить почву из-под ног у меня — того, кто не знает, что значит терять контроль?
Я сорвался с места и закричал.
Мой голос прорвал тишину туалета, разнесся по стеклам зеркал — они треснули, осыпались осколками на холодный пол. Лампа лопнула под ударом, а я лишь смотрел, как осколки сияют, отражая мое пламя.
Мои глаза загорелись адским огнем — огнем, который мог прожечь плоть и вскрыть душу. Внутри всё бурлило, как расплавленная сталь, и каждое нервное окончание, каждая клетка моего тела требовали только одного — мести.
Как она могла? Как смертная, осмелилась бросить вызов моей воле? Ааааа! Я топал, шагая быстрыми, резкими движениями, ощущая, как сама тьма подчиняется гневу.
Я рванул к выходу. Воздух вокруг меня дрожал, словно боясь прикоснуться к моей ярости. Пробежал глазами клуб — её нет. Она исчезла, словно дым, словно мираж.
Танцпол? Нет.
Мгновением позже я уже был на балконе: пальто, перчатки, трость — все в моих руках, всё подчинено моей злости, моему ритму. И я вылетел из клуба, через VIP-вход, так же легко, как вошёл.
Я прошёл мимо и мой взгляд падает на мусорницу — и я почувствовал, как её железо трещит, лязгает под натиском моей ярости, словно предчувствуя, что никакая слабость больше не спасёт того, кто посмеет сопротивляться моей воле.
Никакая смертная не сможет посмеяться мне в лицо, когда я — дитя Ада? Никакая.
Ни ка ка я.
Мир сжался вокруг, воздух стал густым, как лавовое пламя, а я шагал, и в каждом движении был чистый, неукротимый гнев.
Я вернулся один в Ад.
Ночь была густой, как смола, и каждый уголок моего замка погружался в медленно ползущий сумрак. Я шагал по холодным камням коридоров, чувствуя, как тьма обвивает мои ноги, как будто сама ночь пыталась успокоить мою ярость. Внутри меня всё бурлило, пульсировало — мысли о ней не давали покоя.
Всю ночь в кровати я ворочался, хотя матрас был мягок, шелк гладил кожу, а подушки обещали покой. Всё было тщетно. Каждое движение — лишь напоминание о том, что моя воля, моя сила, мой адский авторитет… не сработали.
Почему? Почему она? Почему смертная смела управлять мною, диктовать свой ритм, смеяться в лицо моему желанию? Я чувствовал, как гнев сжимает грудь, как вены пульсируют горячей лавой, а мысли о её наглости повторяются, как заклинание: она не подчинилась мне… она не подчинилась мне…
Я пытался погрузиться в тьму, усыпить себя мыслью о том, что завтра будет новый день, новые жертвы, новые души. Но её образ всплывал снова и снова — волосы цвета пшена, взгляд, губы, дерзкая улыбка… Она была как яд, медленно растекающийся по моей душе, оставляя жажду, боль и непреодолимое желание вернуть власть.
Я подошёл к окну, глядя на реки лавы, что медленно текли внизу, и пытался найти там покой. Лавовые потоки казались слишком медленными, слишком бесстрастными. Ни одно пламя, ни одна искра не могла согреть меня, когда в моей груди всё горело от её слов.
И я понял: я не мог уснуть, потому что впервые за вечность кто-то дерзнул остаться свободной передо мной. И это чувство… болезненно возбуждающее, томное и опасное одновременно, пронизывало меня насквозь.