Ночь длилась вечность, а я ворочался в кровати, проклиная её смелость и одновременно наслаждаясь мыслями о том, как я вернусь, как я найду способ подчинить её. И где-то глубоко в сердце я знал: это лишь начало.
День после бессонной ночи
Я не спал.
Не потому что не мог — мысли не давали. Они шептали, звенели в черепе, царапали кости, возвращая меня снова и снова к тому, что случилось. Сон отступал, как трусливый зверь, а я лежал на шелковых простынях, уставившись в потолок, где по мрамору скользили бледные отблески лавы за окнами.
Каждая минута ночи была пыткой. Я знал, что должен был уснуть, но вместо сна видел только её — ту, что ушла, оставив меня посреди клуба, как мальчишку, впервые встреченного женщиной, которую не сумел сломать. Я ненавидел это чувство и ненавидел её запах — ваниль и цитрус, что ещё держались на моих пальцах. Я ненавидел себя за то, что не стер их.
Когда мёртвое утро всё же прорвалось сквозь витражи, стало ясно: спать бессмысленно. Я поднялся, смахнул на пол подушку, вторая уже слетела во время моих бесплодных метаний, и встав с кровати я прошёл к двери. Слуги уже ждали — точные, бесшумные, как всегда.
— Мой господин, — прошептал один, подавая одежду. Я прошёл мимо молча.
Меня одевали так, как я привык: чёрная рубашка с высоким воротом, плотные брюки, пиджак, ботинки, отполированные до зеркального блеска. Перчатки — тонкие, будто вторая кожа. Я не смотрел в зеркало; я не отражаюсь, если не хочу и сегодня я не хотел смотреть на себя.
В груди поселился чёрный дым, который никак не удавалось выдохнуть. В столовой родители уже завтракали: отец — холоден и бескомпромиссен, мать — прекрасна и выверена до каждой детали. Я поцеловал мать в щёку, отца — в руку; ритуал, без чувства, но с признанием. Завтрак — хрустальные чаши, фрукты, кофе — всё идеально и раздражающе. Я отламывал вафли, не ощущая их вкуса, и глотал горький кофе, жгучий в горле.
— Ты выглядишь усталым, — заметила мать.
— Плохо спал, — ответил я коротко.
Когда чашка опустела, я пожелал им хорошего дня, поднялся из-за стола и вышел. Мне нужно было к братьям — к Авелю и Каину. Как обычно, я не стал спускаться по лестнице: на балконе поднял воротник и шагнул в чёрный воздух. Крылья распахнулись — и я полетел, оставляя позади трон, правила и все эти удушающие привычки. Сегодня я был чернее тучи и злее самого Ада.
Тропа к порталу тянулась сквозь дым и раскалённый камень; воздух дрожал от жара. Внизу, у огненного круга, стояли Авель и Каин — смеясь, поддразнивая друг друга, такие живые и до безумия раздражающие.
Они подняли на меня взгляды, нахмурились, и первый заговорил Каин:
— О, наш повелитель вернулся. Сколько земных женщин разделили с вами эту ночь?
Авель усмехнулся:
— Одна? И, похоже, весьма неприятная?
Я медленно стянул перчатку, отряхнул лацкан пальто и, глядя на них сквозь прищур, ответил ровно, почти шепотом:
— Ни одной.
В тишине, что повисла после этих слов, я вдохнул глубже и начал рассказывать. Говорил ровно, без лишних эмоций, но каждое слово как лезвие: как дверь открылась мне бесшумно, как она стояла у зеркала, поправляя помаду, не подозревая о моей тени позади; как я соткал лёгкую иллюзию — ветерок по коже, мурашки — и как аромат ванили и цитруса внезапно стал ближе, чем воздух. Я говорил, как провёл рукой по её шее и как мир сузился до нас двоих.
Они слушали. Даже Каин — болтливый, громкий — замолчал.
Я рассказал, как всё начиналось спокойно, под контролем: как я чувствовал её дрожь, как был уверен, что она принадлежит мне. А потом всё перевернулось — она врезалась в мои губы, вцепилась в волосы, притянула к себе. Я застыл. Впервые за долгие годы потерял ритм. Что-то в груди сжалось — и я ощутил слабость.
Она отстранилась, глянула прямо в глаза и с насмешкой бросила: «Серьёзно?» — а потом просто ушла.
Я заорал — так, что посыпались зеркала, треснула лампа, воздух стал густым, как пепел. Я крушил всё вокруг, и в этом не было ни боли, ни утраты — только ярость и уязвлённая гордость.
Когда замолчал, слышно было лишь ровное дыхание портала. Я выпрямился, расправил плечи и сказал спокойно:
— Я найду её. Мир не станет прежним, пока я этого не сделаю. Я управляю судьбами, не она.
Каин рассмеялся вполголоса:
— Похоже, тебе впервые отвесили пощёчину.
Авель кивнул, с едва заметной усмешкой:
— Значит, она коснулась того, до чего не дотрагивался никто.
Я сжал трость так, что побелели костяшки пальцев, и произнёс тихо:
— Это не повторится.
Затем шагнул в огонь портала.