Вокруг жизнь текла своим ритмом: кто-то тихо плакал, кто-то шептал новости, на табло мигали номера. Свет ровно выхватывал лица; в таких местах фальшь не проходит. Мне нравилось быть наблюдателем — сила не всегда кричит; часто достаточно одного взгляда, одного жеста, чтобы перевернуть чужую жизнь. Здесь власть ощущалась иначе: тихо, почти невесомо, но с явным намёком.
Я сжал трость сильнее и прислушался: за дверью кабинета раздавались шаги, они переходили в шорох слов. Мысль, что доктор уделяет мало времени для неё, не давала мне покоя.
Примерно через двадцать минут она вышла. Рука в тугой повязке, в другой — маленькая упаковка с обезболивающим. Она шла ровно, без спешки, будто всё в порядке. Я встал, как только дверь захлопнулась, и подошёл к ней.
Она подняла на меня глаза без смущения и прямо спросила:
— Хочешь сломать мне вторую руку? Зачем ждал?
Я сузил глаза. Желание ответить грубо было острым, но что-то внутри сдерживало меня. Странно — раньше я и не думал о запретах.
— Я просто хотел убедиться, что с тобой всё в порядке, — сказал ровно, через сжатые зубы. — Что доктор позаботился о тебе.
— О, поверь, — фыркнула она, легко толкнув меня здоровой рукой, — доктор позаботился обо мне лучше, чем ты.
Я не отступил. Она шла быстро; я шагнул вперёд и перегородил ей путь, голос был ровным, без дрожи:
— Я хочу подвезти тебя до дома.
— Нет, спасибо, — коротко ответила она.
— Я настаиваю, — сказал я.
Она остановилась, повернулась и, без лишних эмоций, предложила иначе:
— Тогда оплати мой счёт в больнице.
— Сколько? — спросил я.
— Тысяча фунтов, — легко ответила она.
Я кивнул. — Ладно.
Она вынула телефон и протянула мне:
— Запиши свой номер.
Я взял устройство и не колеблясь, ввёл три цифры: 666, подписал «Кристиан» и вернул телефон.
Она сначала посмотрела на экран, потом на меня, и расхохоталась — коротко, с насмешкой:
— Ты дурак? Такого номера не бывает.
Я посмотрел спокойно:
— Бывает. Это мой номер.
Она закатила глаза, будто устала от бессмысленной сцены, и махнула рукой:
— Ладно. Отвяжись. Счёт я сама оплачу.
Она тихо вздохнула и ушла, не оглядываясь. Я остался стоять в вестибюле, её настроение стало ещё хуже, хотя куда уже хуже.
Я вышел за ней следом, не подавая виду, что чувствую её настроение. Она вызвала такси, села в машину, а я расправив крылья — лёгким движением, почти незаметно полетел за ней. Наблюдать было проще с воздуха: уличный свет дробил ночь, машины оставляли дорожки света, а такси скользило среди улиц, как привычный кусочек обыденной жизни. Я следовал, за ней.
Такси свернуло на Тайт-стрит. Название улицы мне многое говорило. Одна из самых дорогих улиц Лондона: аккуратный газон, порядок, фасады из красного кирпича, дома, умеющие молчать так же удачно, как люди скрывающие деньги за ними. По улице можно было понять, кто живёт в достатке — её дом говорил сам за себя: уютный, милый снаружи, с внутренней жизнью, о которой прохожие могли лишь догадываться.
Я завис над домом, наблюдая, как она выходит из такси, заходит в дом и закрывает за собой дверь на задвижку и ключ. В этом маленьком акте было столько намеренной замкнутости, что одновременно хотелось улыбнуться и разозлиться — будто она запирала не только себя, но и меня снаружи.
Я опустился и подошёл к крыльцу. Прислушался; слух у меня был лучше человеческого. Я слышал шаги по ступеням, приглушённый щелчок замка. Ждал, пока она поднимется наверх, и лишь затем дотронулся до ручки двери. Она открылась бесшумно — словно дом знал, кто входит. Я закрыл за собой дверь, намеренно: пусть никто не войдёт и не выйдет, пока я не решу.
Внутри — запахи жизни: хлеб, посуда, чистота. Первый этаж был выстроен просто и удобно: кухня, столовая, гостиная. На стенах — картины и фотографии. Я подошёл к одной из рамок: ребёнок на коленях у двух людей, улыбающийся, милый. Я повернул рамку, пригляделся — это не её настоящие родители. Слишком они разные.
Я вернул рамку на место, тихо, не нарушая чужой порядок. Услышал, как на втором этаже закрылась дверь ванной; звук замка был коротким и точным. Я сделал шаг к лестнице. Каждое движение было продумано: не торопясь, не шумя.
Я направился наверх.
Поднявшись, шёл медленно, почти бесшумно, чувствуя, как воздух меняется — становится тёплым, насыщенным её запахом. На втором этаже всё дышало ею: мягкие занавески, разбросанные книги, туфли у зеркала, ноты присутствия, которых не спутаешь ни с чем. Дверь в её комнату была приоткрыта, и я без колебаний толкнул её — без звука, без скрипа. Комната встретила меня мягким светом лампы и тишиной, будто жила в ожидании.