Я шагнул внутрь и огляделся. Пространство было продуманным, живым — без вычурности и нарочитого лоска. Белые стены, пастельное покрывало, аккуратный беспорядок: жизнь ускользала из-под контроля, но не терялась. Я подошёл к шкафу и приоткрыл дверцу.
Внутри — целый спектр ткани и цвета. У неё был вкус. Платья с чёткой линией кроя, мягкие кашемировые свитера, джинсы, в которых она явно чувствовала себя собой.
Я усмехнулся, заметив соседнюю створку: целая секция была отведена под обувь.
— Ууу… — тихо вырвалось у меня, почти с удовольствием. — Том Форд, Лабутен, Шанель… и не нищенские копии.
У этой девушки явно был свой мир — закрытый, комфортный, дорогой, но не показной. Она жила на Тайт-стрит не случайно.
Мои глаза упали на следующий комод. Я открыл верхний ящик и замер. Шёлк, кружево, тончайшие ткани. Нижнее бельё, аккуратно сложенное, будто ждало меня.
Я быстро закрыл ящик, будто пойманный на мысли, которую не должен был думать. Чёрт. Даже запах — лёгкий, пудровый, тёплый — был опаснее любого заклинания.
Я повернулся и опустился на кровать, закинув руку под голову, оставив трость у изножья. Постель пахла ею — свежестью, чистотой, кожей. Я прикрыл глаза, не для отдыха, а чтобы слушать.
Шум воды доносился из ванной. Кран, шкаф, флакон, крышка крема — всё слышалось отчётливо. Я представлял, как она двигается, одной рукой, с трудом, но не сдаётся.
Прошло минут десять. Вода стихла. Шаги, лёгкий скрип двери. Я не пошевелился.
Она вышла. В белом махровом халате, волосы ещё влажные, пар клубился над её кожей. Наши взгляды встретились, и она вскрикнула — громко, резко, как выстрел, но не сдвинулась с места.
— Придурок! — выдохнула она. — Ты снова тут? Как ты меня нашёл?
Я не ответил. Просто улыбнулся, не вставая.
— Я вызову полицию, если не уйдёшь! — голос стал твёрже. — Это ненормально! Как ты сюда влез? Я закрыла дверь!
Я сел на кровать, опершись ладонями о покрывало, спокойно ответил:
— Я могу войти куда захочу. И никакие замки меня не удержат.
Она схватила и сжала торшер, затем опустила его; глаза метались, дыхание сбилось.
— Если не уйдёшь, я буду кричать. И ударю. Я предупреждаю. Раз… два…
— Три, — закончил я, щёлкнув пальцами.
Она раскрыла рот и закричала — но звука не было. Только её растерянные глаза бегали, не находя выхода.
Она отшатнулась к двери, закрыла рот ладонью, будто могла вернуть себе голос. Я встал, подошёл медленно, шаг за шагом.
— Прикинь, — тихо сказал я, — что я могу сделать с тобой.
Я шёл к ней, каждое моё слово звучало как приговор:
— Понимаешь… у меня никогда не было такой ситуации, чтобы девушка вроде тебя отказала или сопротивлялась мне. То, что произошло вчера, вообще не должно было случиться.
Она резко выдохнула, голос вернулся, хриплый, но живой:
— Ты хочешь сказать, что пришёл сюда сегодня из-за того, что я обидела твоё эго?
И вдруг рассмеялась — громко, искренне, почти до слёз. Смех хлестнул меня..
Я остановился, ошарашенный.
— Ты что, бессмертная? — тихо спросил я.
Она подняла глаза, спокойно, почти устало:
— Типа того.
И начала говорить:
— Мои родители вместе со мной упали на самолёте в Амазонку. Все умерли, кроме меня. В школе — авария на автобусе: пострадали все, кроме меня. Потом круиз, корабль затонул, и снова — я одна цела. Таких историй много. Слишком много.
Она усмехнулась, покачала головой:
— Я даже прыгала с окна спальни. Приземлилась на ноги. Ни царапины.
— А вот сегодня — сломанная рука. Первая травма за всю мою жизнь. Так что, не я ненормальная, а ты. До тебя у меня всё было хорошо.
Она взглянула прямо в глаза.
Я ответил тем же, чуть прищурившись:
— До тебя у меня тоже всё было отлично.
И закатил глаза, не сдержав усмешку.
— Так и что? — тихо спросила она. — Ты когда уйдешь или мне нужно сделать вид что ты мне нравишься и ты сам уйдешь??
Вопрос ударил как ледяной выстрел. Я отшатнулся — в нём не было кокетства, только вызов и смелость.
— Эммм… нет, — ответил я сухо. — Я просто хочу понять, почему на тебя не действует моя сила.
Она шагнула ближе, свободной рукой развязала пояс халата. Ткань соскользнула с плеч, открывая шею и ключицы. Момент был тихим, напряжённым, как перед грозой.
Она встала на носочки, наклонила голову и притянула меня к себе — поцеловала. Сначала осторожно, затем глубже. Губы были тёплые, поцелуй — как договор.