К отцу я приблизился иначе: склонился и поцеловал его руку — холодную, как мрамор. В его взгляде мелькнуло что-то вроде одобрения — редкое, как дождь в аду.
Лишь когда отец кивнул, я сел.
Это было не просто движение — ритуал.
Разрешение быть рядом с ними.
Передо мной поставили завтрак: бельгийские вафли, золотистые, хрустящие по краям и мягкие, словно пух. Тягучие нити кленового сиропа медленно стекали вниз, клубника сверкала рубиновым соком. Рядом — чёрный кофе, крепкий, без сахара. Глоток — и я окончательно просыпался.
— Какие у тебя планы на сегодня? — спросила мать, глядя на меня с тем особенным интересом, что бывает у женщин, умеющих скрывать чувства под слоями власти.
Её пальцы покоились на столе, кольца мерцали, как крошечные планеты.
В её взгляде было что-то материнское — и при этом дьявольски расчётливое.
Я улыбнулся, еле заметно, как улыбаются те, кто слишком хорошо знает цену своим мыслям, — и отрезал уголок вафли. Тягучий сироп разлился по тарелке, медленно, будто время само потекло гуще. В его блеске я поймал отражение — себя, но чуть искажённого, словно зеркало вдруг решило показать то, что я не хочу видеть.
— Я собираюсь с Кайном и Авелем спуститься на Землю, — произнёс я негромко, чувствуя, как горячий кофе обжигает горло, оставляя за собой вкус горечи. — Пара договоров подходит к концу. Пришло время забрать души.
Слова звучали просто, но в них жила суть: в Аду нет места праздности. Каждая душа — это не просто долг, это шаг ближе к трону.
Отец медленно поднял глаза от тарелки. В его взгляде не было тепла, только ровная, зеркальная гладь — такая, какой бывают моря, когда шторм лишь дышит под поверхностью.
— Отрадно слышать, сын, — произнёс он ровно, без тени эмоций. — Рад, что ты продолжаешь дело Ада.
Мать не позволила этим словам остаться последними.
— Мы воспитывали его таким, — мягко поправила она, и в этом «мы» прозвучала вся её суть: нежность с острым краем. Её голос был тих, но в тишине этом звенел металл.
Отец посмотрел на неё — короткий, властный кивок, знак признания, что спор не имеет смысла. Между ними всегда царила любовь холодная, как полированный камень: любовь, лишённая излишеств, выстроенная из расчёта и долга, но всё же живая, по-своему.
Я отрезал ещё один кусочек вафли и наблюдал, как рубиновый свет люстры танцует на губах матери. Её взгляд скользнул по мне, задержался на перчатках, аккуратно сложенных у моего стула. Она знала, что это не просто привычка. Это мой ритуал — тонкий знак уважения к чистоте формы. Даже грязная работа должна быть красивой.
Отец, не глядя на нас, развернул карту — старую, исписанную чернилами договоров, границ и чужих судеб. На миг мне показалось, что его пальцы касаются не бумаги, а самих жизней, отмеченных там.
— Мне пора, — тихо сказал я.
Мать слегка улыбнулась:
— Удачной охоты, сын.
— Не опаздывай к ужину, Кристиан, — добавил отец, даже не поднимая глаз от карты.
Внизу, где река лавы шептала свои вечные истории, уже ждали братья. Кайн — спокойный, сосредоточенный, с той хищной тишиной, что предшествует удару. Авель — лениво-опасный, с улыбкой, в которой скрывался жар. Их противоположности странно сочетались, как холод и дым.
Мы назначили время — полночь. Час, когда Земля забывает дышать.
Я взял трость, надел перчатки — кожа легла на пальцы так идеально, будто знала их форму. Протёр губы салфеткой, бросил её на тарелку и поднялся. Лёгкий поклон родителям — не слишком низкий, чтобы не выглядеть покорным, но достаточно вежливый, чтобы соблюсти ритуал. Их взгляды встретились с моим на мгновение — короткий обмен властью, признанием, кровью.
Я вышел из столовой. Дом будто вздохнул мне вслед — длинно, размеренно, с тем особым звуком, каким дышит вечность.
Коридор был коротким, но наполненным историей. Каменные плиты под ногами хранили память тысяч шагов, а на стенах — портреты предков, чьи глаза следили за нами, не моргая. Я проходил мимо — уверенно, тихо, без лишнего звука. Власть всегда ходит бесшумно.
Дверь к балкону открылась легко, будто сама хотела впустить меня.
Ночь Ада пахла не мраком. В нём смешались сера, пряности и нечто древнее, как дыхание мира. Я втянул воздух глубоко, как люди вдыхают аромат дорогого вина — с чувством, с лёгким наслаждением, с привычным пониманием, что всё это — моё.
Я подошёл к перилам, встал на край, прогнулся и упал спиной вниз. На миг воздух обнял меня, и я позволил себе улыбнуться. Пальто распахнулось, ловя поток, и я почувствовал то, чего не чувствуешь во дворцах и залах — свободу. Падение было коротким, но сладким. Скорость щекотала кожу, звук ветра резал уши, и в этот миг я был живее, чем когда-либо.