Я подошёл к ней ближе, взял за руку — её кожа была холодной, почти стеклянной.
— Привет, Марго, — произнёс я с мягкой улыбкой, будто старый друг вернулся после долгого отсутствия. — Извини, что без звонка, без письма… просто захотелось сделать сюрприз.
Я изобразил радость, ту самую, которой люди верят.
— Мы не могли долго ждать, Марго. Очень уж хотели увидеть тебя как можно скорее.
Она кокетливо прикусила губу, чуть опустив ресницы.
— Ах, мальчики… вы же понимаете, что без записи цена будет выше, — сказала она, смеясь тихим грудным смехом.
— Конечно, Марго, — ответил я с лёгкой насмешкой. — Мы готовы заплатить хоть в десять раз больше.
Я отпустил её руку. В моей ладони появилась пачка купюр — толстая, живая, словно дышала сама. Я протянул их ей.
Она замерла. Глаза расширились, зрачки дрогнули. На лице появилось то самое выражение, которое я люблю больше всего — смесь ужаса и паники.
— Что такое, Марго? — спросил я, делая грустное лицо, как ребёнок, которому отказали в игре. — Тебе не нужны деньги? Мне будет очень грустно, если ты не возьмёшь их.
Она дрожащими пальцами протянула руку, коснулась купюр, и в тот же миг они рассыпались в воздухе, превратившись в серый пепел. Он осел на её кожу, волосы, губы. Она резко отшатнулась, споткнулась о ковер и рухнула в кресло.
— П-пожалуйста, — пролепетала она, заикаясь, — не убивайте меня… я всё отдам… всё, что нужно… заберите всё, только не трогайте меня…
Я подошёл ближе. Нагнулся. Мой голос стал тихим, ровным, почти ласковым:
— Понимаешь, Марго, сегодня ты стала полностью моей.
Я посмотрел ей прямо в глаза, и она замерла, будто перестала дышать.
— Сорок лет назад ты продала нам свою душу. И сегодня пришёл день оплаты. Сейчас у тебя нет выбора — отдать или не отдать. Контракт не оставляет места для «если».
Я выпрямился, медленно улыбаясь — так, как улыбается ночь, когда поглощает последний луч света.
Я схватил её за лицо правой рукой так, чтобы её взгляд не мог уйти от моего — пальцы вжались в кожу, но не порвали её, и это прикосновение говорило громче любого приказа: это лицо — моё, этот дом — мой, эти безделушки — мои. Её дыхание застыло, глаза расширились от страха, но она не смогла отвернуться. Я сжал её руку до края боли, потом крепко схватил за талию и прижал к себе — теперь она была под моей властью, и в её теле дрожала последняя искра сопротивления.
— Понимаешь, Марго, — сказал я тихо, без улыбки, — это всё моё. Ты продалась мне, ты сама согласилась на это. Я тобой могу распоряжаться как захочу. Так что не делай глупостей — делай то, что я скажу, и твои страдания будут короче.
В комнате задрожал воздух. Я провёл рукой по воздуху, и в углу гостиной, разверзлась воронка — свечение черно-красных вихрей, из которой доносились рёвы и пронзительные голоса. Свет из портала отсвечивал на позолоте рам и хрустальных бокалов, делая тени ещё злее. Крики разошлись по дому, цепляясь за мебель и стены, и, слушая их, я почувствовал привычную дрожь — не жалость, а удовлетворение.
Я посмотрел на Кайна. Он усмехнулся; эти звуки для него тоже были частью работы.
— Никогда не привыкну к ним, — пробормотал он, и в его смехе не было тепла.
Я повернулся к Марго и, понизив голос до шёпота, сказал:
— Шагни в портал, и я уйду.
Отшагнув в сторону, я указал рукой на зияющее отверстие. Она смотрела на меня, потом на свет, потом снова на меня — глаза блуждали, как у запуганной птицы.
— Мне будет больно? — спросила она почти детским шёпотом.
— Да, — сказал я прямо, — тебе будет больно. Не от портала — он не причинит физической боли, — но от того, что тебя ждёт дальше.
Она попыталась застонать, слова застряли в горле.
— Можно я переоденусь? — выпылила она, тщетная попытка сохранить достоинство.
Я поднял бровь и сквозь зубы произнёс спокойно:
— Всё равно всё сгорит. Но если тебе так нужно это — пусть будет так.
Я щёлкнул пальцами, и на ней тут же появилось красное пышное платье; волосы собраны в тщательную причёску, а на груди блеснул массивный бриллиант. Образ был идеально наигранным — словно маска, которую она носила ради тщеславия все эти сорок лет. Она ошарашенно осмотрела себя, кивнула мне и, как человек, принявший приговор, шагнула к порталу.
Перед тем как пересечь свет, она ещё раз посмотрела на меня.
— Я прожила ту жизнь, которую хотела, — прошептала она спокойно, и в её голосе прозвучало не облегчение, а роковая усталость.
Она сделала шаг — и свет поглотил её. Портал захлопнулся с таким звуком, будто дом сам проглотил свою тайну.