— Разве что на журнальных обложках.
— Точно.
— Выходит, то, что я делаю, антропологически корректно?
— Наверное. Почему нет? А ты чего от меня ожидала?
София перевернулась на спину, поерзала на матрасе, подвинула Габриэля, укладывая поудобнее себя и выпяченный живот.
— Ну, не знаю. Ты мог бы заявить, что я эксплуатирую свою беременность. Зарабатываю на нерожденном ребенке.
Габриэль, приподнявшись на локте, перебирал пальцами ее отросшие двухцветные волосы и довольно улыбался.
— А зачем мне делать какие-то заявления? Ты сама все сказала.
— Значит, ты думаешь, что это плохо?
— София, — вздохнул Габриэль, — что ты сама думаешь?
София нахмурилась:
— Не знаю. По-моему, все нормально. Мне нравится. Нравится танцевать. А еще больше — ставить танец, интересно быть хореографом. По-моему, нашей клиентуре тоже понравится. А Денни тем более. И по-моему, я хорошо поработала.
— Действительно хорошо.
София помолчала, нервозность премьерши пошла на убыль.
— Правда?
— Не мне судить, но со стороны все очень неплохо. Вы с Каролиной отлично смотритесь вместе.
Умиротворенность Софии мигом улетучилась, она снова принялась доказывать свою правоту:
— Еще бы! Мы вкалывали как лошади. И уж прости, но хочу напомнить: я не знаю, как иначе заработать на жизнь, а ты с самого начала, с той самой минуты, как заявился со своей сногсшибательной благой вестью, знал, что я стриптизерша.
— Не с вестью, но с вопросом. Но ты права, я знал о твоей профессии…
— И уж кому-кому, но не тебе с твоей-то должностью…
— Это не должность, София, это я сам.
— Ты понимаешь, о чем я. Какое право ты имеешь рассуждать об общественном положении и эксплуатации женщин?
— Никакого, — согласился Габриэль. — Ни малейшего права. Потому я и не рассуждаю. — София молчала, выжидая: а вдруг он морочит ей голову. Но Габриэль продолжил: — Я не спорю с тобой. У меня нет такого права. И я не отговариваю тебя. Я здесь не для этого.
— А то.
— И твою работу я не обсуждаю. Ты права. Тебя избрали. То есть определили в матери. Такую, какая есть. Значит, так надо. Возможно, о том, что ты предпримешь, когда забеременеешь, было известно заранее. Я, честное слово, не знаю.
— Ах да, — закивала София, — я забыла. Ты, помнится, всего лишь посыльный?
— Не передергивай. Я не только посыльный, но и хранитель. Я забочусь о тебе, но мне не позволено действовать и улаживать все твои проблемы.
— Такие пункты контрактом не предусмотрены?
— Боюсь, такие способности не предусмотрены.
— Выходит, ты не сможешь облегчить мне жизнь?
— Никто не сможет.
После паузы София запротестовала:
— Но, Габриэль, с тобой мне легче. Когда ты рядом, я чувствую себя лучше, спокойнее, я в безопасности.
— Знаю, как ты себя чувствуешь, — вздохнул Габриэль. — И понимаю, что это из-за меня, но это не реальность, а всего лишь ангельские штучки. Это не выход, не решение проблемы.
— А жаль.
Наступившую тишину нарушил следующий вопрос Софии:
— Габриэль, а разве не затем и нужен этот ребенок?
— Что?
— Разве он не тот, кто должен облегчить жизнь? — Габриэль не откликался. — Ну же, ответь. Для чего мне рожать этого ребенка? — допытывалась София. — Для чего рожать Мессию?
— Ты веришь, что это Мессия?
— Не знаю. Иногда верю. Когда я думаю обо всем этом, об обстоятельствах моей беременности, о тебе, то не нахожу иного логического объяснения. И тогда мне становится страшно. Я не понимаю, как такое может быть. Даже сейчас трудно поверить в то, что со мной случилось, не говоря уж о том, что будет, когда ребенок родится, когда он станет реальностью.
— Наверное, это нормально.
— И мне не стоит ломать голову над тем, чего я не могу изменить, да? И все-таки, зачем нужен Мессия, если он не улучшит жизнь?
В рассеявшейся тьме Габриэль крепко обнял ее.
— Я не знаю, София.
София лежала в надежных и неосязаемых объятиях Габриэля, пытаясь понять, о чем он умолчал, удивляясь, с чего она вдруг заговорила о Мессии, спрашивая себя, действительно ли она верит, что у ее ребенка именно такое будущее. Она верила в беременность, знала, что ребенок на подходе, но все остальное по-прежнему казалось невероятным. Куда более невероятным, чем Габриэль. И если он и впрямь не знает ответов на ее вопросы, сама она их вряд ли раздобудет — и уж точно не в пять утра, уставшая и растерянная. В конце концов напряженная работа и беременность взяли верх, София перестала бороться с неясностями и начала засыпать, мысленно благодаря уходящее лето за утра, которые наступают все позже, — легче заснуть в предрассветной дымке, чем на ярком свету.