Крепко изранив тело коня,
Оземь ударилась, звеня.
Вздрогнул пестрый конь-аргамак,—
Не пошевелился Кыпчак.
Ир Каплан к нему подскочил
И за медный ворот схватил,
Дернул его за медный крюк,
Белого света не взвидев вокруг,
Словно шест, пошатнулся конь,—
Как верблюд, покачнулся конь,—
Даже не шевельнулся Кыпчак,
На врага спокойно глядит.
Вот, держа на вытяжку щит,
К Ир Каплану он подскочил,
За плечо Ир Каплана схватил
И предплечье его свихнул,
Как барана, его скрутил,
И в охапку его загреб,
Токтамышу под самый нос
Пленного Ир Каплана поднес.
Гордые слова произнес:
«Я — Кыпчак-бий, чья сильна рука.
Отчий мой дом — Идиль-река.
Вот мое слово: свой дом врагам
Я никогда разрушить не дам.
Перед Тимиром я не склонюсь,
Не упаду к его ногам.
Ир Каплан — отважен, силен.
Я его захватил в полон.
Вот он, пленный Ир Каплан,
Что с ним делать,—скажи, мой хан!»
Хан Токтамыш сказал тогда:
«Холодна в котле вода.
Если батыра ты поборол,
Сердце у него разорви,
Окуни его труп в котел,
Крепким камнем его придави,—
Да не страшимся его обид!»
Был Каплан Кыпчаком убит.
Сел Кыпчак на скакуна,—
Лиственница — его вышина,—
Снова в руки взял он свое
В восемьдесят вершков копье
И на майдан поскакал опять,
Заставляя землю дрожать.
Солнце уже погружалось во тьму.
Не уступил он майдан никому.
На майдане врагов поборов,
Он двенадцать копий сломал,
Уничтожил шесть топоров,
Тридцать девять богатырей,
Что Каплана были храбрей,
В быстрых схватках он победил,—
Одного за предплечье схватил,
Взял другого за воротник,
Третьего из седла извлек,
Пленника по земле поволок,
Бросил у Токтамышевых ног.
Пораженья не знавший в войне,
На остробивневом белом слоне
Восседавший, вздрогнул Тимир.
Тесным ему показался мир.
Глядя, едва не ослеп эмир,
Кровью глаза его налились,
Черные думы в душе поднялись:
«Вижу теперь, что он — богатырь,
Всю захватил он степную ширь.
Ставка его — моей грозней,
Черный стяг Чингиза над ней.
Черный стяг, осенивший рать,
Дюжине воинов не поднять,
Вьючным верблюдам, чье двадцать — число,
Черный стяг поднять тяжело».
Возвышаясь над ширью степной,
Хан Токтамыш восседал так:
На котел с холодной водой
Приказал поставить думбак.
Били воины в барабан,
Возбуждали воинский стан.
Тут же сидел батыр Кыпчак:
Тридцать девять богатырей
Одолел этот бий-смельчак!
Токтамыш восседал, возгордясь,
Токтамыш хохотал, развалясь,
Чаши своих расширял он глаз,
Тимир-шаха бойцы не раз
Собирались удар нанести,
А пришлось назад отойти.
Шах-Тимир из рода Бырлас
Посинел, стал губы кусать:
«Оказалось,— злился Хромец,—
Токтамыша один боец
Сорока моих стоит бойцов —
Знаменитейших храбрецов.
Оказалось, эта земля —
Та земля, где погибель моя».
Убоявшись, Тимир трепетал,
Испугавшись, молитву читал,
То вставал, то садился шах,
А в глазах — тревога и страх.
Красный солнечный шар погас.
Выплыл месяц в вечерний час.
В свой шатер удалился шах,
Неохота ни пить, ни есть,
То он справа пробует сесть,
То он слева пробует сесть,
Голова тревогой полна,
Шаху нет ни покоя, ни сна.
Пробуждается утром трава,
Разливается дня синева.
Там, где близко святой Сарай,
Где Великой степи благодать,
Зашумела татарская рать.
Ставку ханскую утвердив
И майдан в степи оградив,
Начала похлебку варить:
Десять тысяч наполнив котлов,
Разожгла десять тысяч костров,
А голоса все шумней и шумней.
Стяг Чингиза взметнула рать:
Крепкоруких пятнадцать мужей
Выли не в силах его поднять.
Вьючным верблюдам, чье двадцать - число,
Стяг Чингиза поднять тяжело.
Выл подвешен, столь же тяжел,
Со студеной водою котел.
Вот сурная заслушался дол,
Зазвенели в утренний час
Чангкубыз златоглавый и саз.
Оглушили воинский стан
Маленький и большой барабан.
Из Чингизова дома хан,—
Токтамыш на престоле воссел,
Озирая степной предел.
На другой восседал стороне,
На могучем белом слоне
Шах-Тимир, готовый к войне.
Появился на быстром коне,
Равном лиственнице по вышине,
На средине майдана Кыпчак.
Заставляя землю дрожать.
«Кто остался майдан держать?» —
Вопросил с тревогой в очах.