Полководцев своих Тимир-Шах.
Приподнявшись, направо взглянул.
Приподнявшись, налево взглянул
И бойцов он увидел, и мулл,
Всех объял,— увидел он,— страх.
Вспыхнул внутри Тимир-Шах,
Мнилось, пламя его сожжет,
А снаружи он посинел,
Превратился в холодный лед.
Он вспомнил свои дела:
«В Самарканде — да знают все —
Я мечетей воздвиг купола.
Я мечетями и медресе
Разукрасил свою Бухару.
Воевал в холода и в жару
Семьдесят ханов я убил,
Семьдесят городов истребил.
Семьдесят мне исполнилось лет.
Где же мои смельчаки? Их нет.
Где бойцы, внушавшие страх?
Утонули в холодных котлах,
Там опухают их сердца,—
Ни одного нет храбреца.
Если начал войну Токтамыш,
Разве перед ним устоишь?»
Тимир-Шаха объял испуг,
Черным, как уголь, стал он вдруг.
ПЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ
О том, как Идегей бился с войском хана Токтамыша.
Молвил - и вот что произошло.
Тучей небо заволокло,
Тьма от черной тучи взвилась,
С небесами земля слилась,
Небо разверзлось, земля затряслась.
Молния огненная зажглась,
Возглашая, что Тенгри-Бог
Это яркое пламя зажег,
Ханы смотрели, окаменев,
Будто увидели божий гнев.
В ужасе прижались войска,
Им казалось: гибель близка.
Пыль взметнулась со всех сторон.
Поднялись пятьдесят знамен:
Так, пятьдесят тысяч бойцов
Возглавляя, пришел Идегей,
А за ним — семнадцать мужей,
Сорок храбрых, готовых к войне.
На игривом гарцуя коне,
Двинулся Идегей вперед.
Токтамыш, властелин господ,
Сытых, как спелой пшеницы зерно,—
Им тарханами зваться дано,—
И султаны, чей предок Чингиз,
Сыновья отцов боевых,
Братья отважных братьев своих,—
Завороженным взором впились
В Идегея, который, в броне,
Гарцевал на мощном коне.
Слился он с чубарым конем,
Шлем орлиный блещет на нем,
Шуба — золото и парча,
Широки два батырских плеча,
Побежденных он слышит мольбы,
Крепкая грудь шире арбы,
Руки могучи, как лапы льва,—
Вот он, грозной рати глава!
Он послал привета слова
Бию Кыпчаку издали.
Испугал врага Идегей:
Дух его оказался сильней!
Бий Кыпчак сперва побелел,
А потом, ослабев, почернел,
В пятки ушла его душа.
«Видно, сегодня я заболел»,—
Он подумал, с трудом дыша,
Поле боя покинул он.
Идегей, богатырь-исполин,
На майдане остался один.
Саблю из ножен вынул он,
Размахнулся, сжав рукоять,
Криком битвы начал кричать.
Мнилось: разверзлись небеса.
Мнилось: ослепли у всех глаза
Лик степи стал красней огня.
Идегей пришпорил коня,—
Выступил у Чубарого пот.
Перед Идегеем встает
Девяностоглавая рать.
Идегей, продолжая кричать,
Сделал один сабельный взмах.
Вражьи рати почуяли страх.
Врезался в их середину конь,
Извергая из пасти огонь,
Испугавшись, бросилась в степь
Девяностоглавая рать.
Начал Идегей воевать,—
Мир такой войны не знавал!
Так отважно не воевал
Искандер, что Румом владел,
Так отважно не воевал
Сам Рустам — уж на что был смел!
Муж Чингиз, чей отец Юзекей,
Сказывают, был таков:
Пламень высекал из камней,
Воду высекал из песков,
Высекал он кровь из мужей.
Высекал он дух из врагов,
Но когда ударял Идегей,
Всех вместе взятых был он сильней!
Из огня была рождена
Сабля, в Дамаске закалена,
С молнией сходна круговой,
А на солнце сверкала она
Быстрой родниковой струей,
И дышала она как дракон.
Идегей, войной распален,
Раз взмахнул — убил одного,
Десять свалилось возле него,
Вихрь взметнулся, стало темно,
От удара упала в прах
Сотня с десятью заодно,
С сотней — тысяча заодно.
Не различая, где чернь, где знать,
Он с холодной водою котел
Смертью не соизволил признать.
Был таков Идегея удар,
Что обволакивал шатры
Над котлами шипящими пар.
Радуясь своему торжеству,
Раздвигая, как волк, траву,
Заставляя падать людей,
Устремился вперед Идегей.
Опрокинул, когда пришел,
Он с холодной водою котел,
Всех давя, валя, гоня,
Наземь свалил Чингиза стяг,
И копыта его коня
Раздавили Чингиза стяг.
В трепет муж Идегей привел
Девяностоглавую рать,
Силы никто в себе не нашел
Идегею противостоять.
Токтамыш и вся его знать
Бегством кончили этот бой,
Уповая на Божий суд,
В стольном Граде нашли приют,
Заперли врата за собой.
Сразу пришел в себя Тимир-Шах.