Вспыхнула гордыня в очах.
Вслед Идегею, к битве готов,
Он направил своих слонов.
«Рати, потерпевшей разгром,
Баба покажется богатырем»,_
Так подумал Тимир-Хромец,
И во главе своих полков,
Словно испуганных овец,
Гнал, давил, истреблял врагов.
Саблю заставив пуститься в пляс,
Двигался Идегей вперед,
Мертвых не замечал его глаз,
И живых не брал он в расчет.
Так вступил он в стольный град,
Так достиг он железных врат:
Выли в двенадцать обхватов они,
Берегли супостатов они.
В те врата один только раз
Стукнул ладонями Идегей,—
В небо взлетели они тотчас,
Солнце затмилось, спустилась мгла.
Одиноко луна взошла,
В небе двенадцать звезд зажглось.
С неба врата полетели вкось
И со звоном зарылись в прах.
Нурадын, светлолоб, светлолик,
Подоспел к вратам в этот миг.
Своего отца ученик,
Ратным овладев ремеслом,
На коне огнецветном верхом,
Сквозь врага скача напролом,
Грозно доспехами гремя,
Он упасть заставлял плашмя
Тех, кому умереть суждено.
Превращал в бессильных калек
Тех, кому в муках прожить дано.
Алман-бия, аланов главу,
Так избивал, что завыл Алман
Байназара, дивана главу,
На него накинув аркан,
Так избивал, что поднял он вой.
Бия Дюрмена, что был главой
Секироносной орды боевой,
Он привязал к железным вратам,
Так его бил по мягким местам,
Что, крича, запрыгал Дюрмен
На глазах у своих бойцов.
Карим-бия, главу писцов,
Так порол он ремнем своим,
Что заикою стал Карим.
Умар-бия орать заставлял,
Чагмагыша, что управлял
Ратным хозяйством огневым,
На лопатки его положив,
Так порол он, что, еле жив,
Тяжело Чагмагыш застонал.
Тех, кого Токтамыш возвышал,—
Илтераса и Янгуру,—
Так избивал, что, забывши стыд,
Зарыдали оба навзрыд.
Сына отец не мог узнать,
Дочку не признавала мать,
Воины не могли понять,
Где своя, где чужая рать.
Глянул на небо Токтамыш,—
Пламень высокий увидел он.
Глянул на землю Токтамыш,—
Крови потоки увидел он.
И когда он панцирь надел,
Недоступный для тучи стрел,
Непробиваемый и копьем,
И когда, несравнимый ни с чем,
Девятиглазый надел он шлем
И конюшему повелел
Вороного коня привести,
И когда, готовясь к пути,
На коня густогривого сел,—
На поводьях, в страхе, в тоске
Ханша повисла Джанике:
«О мой хан, себя пожалей!
Бедную голову твою
Отсечет в степи Идегей.
Не выезжай ты в степь, я молю:
Венчанную главу твою
Унесет, отрубив, Идегей».
Ханше хитрый сказал Джанбай-
«Госпожа, не плачь, не рыдай,
Если приходится кочевать,
С тяжким вьюком идет верблюд
Если в город врывается рать,
Девушки в испуге бегут.
Если за ворот хватает боец,
Мухе-душе приходит конец.
Если голову сбережешь,
То и муху-душу спасешь.
Ханша, ни к чему твоя речь-
Голову должен хан уберечь».
Токтамыш, отстранив Джанике,
Крепко сжав поводья в руке,
К Белой Улице поскакал.
Улица эта, светла-бела,
Лишь для знатных открыта была.
С сотней воинов, на вороном,
Хан спасался во чреве степном.
ПЕСНЬ ДВЕНАДЦАТАЯ
О том, как причитал хан Токтамыш, убежав из Сарая, и о том, как Идегей прибыл в разрушенный Булгар.
«Эй, джигиты! Когда убит
Именитый бий Урман;
И когда из года в год
Наш нугайский нищает род;
И когда батыр Шахназар,
В битве изранен, вернулся с трудом;
И когда пылает кругом
Светопреставленья пожар;
И когда близкокровный наш
Остается Алашем Алаш;
И безродный правит, как хан;
И застилает глаза туман;
И когда двугорбый верблюд
Падает, спотыкаясь, на лед,
И верблюжонок вслед не идет;
И когда, пустившись в полет,
Сокола преследует гусь;
Хан, обессилев, кричит: «Боюсь!»;
И когда, внушая страх,
Бий — в погоне, а хан — в бегах;
И когда Идегей-мурза
Двинулся на Сарай, как гроза»,—
Токтамыш, посрамленный в бою,
Жалуясь на судьбину свою,
Причитает: «О мой народ,
Мой народ, о, что тебя ждет!
Снова движется вражья рать,
Чтоб тебя у меня отобрать.
Не дождусь я светлого дня,—
Сохранись и после меня!
Род мой нугайский, будь сплочен.
Я с тобою опять разлучен,—
Сохранись и после меня!
Стяг Чингиза, черный, как ночь,
Тот, который поднять невмочь
Даже дюжине богатырей,—
Сохранись и после меня!
Мощную мою орду
Дал я разбить себе на беду,
Бочку утратил, в которой мед,—
Меда лишившийся мой народ,
Сохранись и после меня!