«Ты, Идиля рукав — Ирмишал,
Калтурган — Ирмишала приток,
Видите, как я одинок,—
Где я птицу свою взметну?
Потеряв престол и страну
Где застежки я расстегну
Крепкого панциря моего?
Конь моей жизни свалился: арба
Ехать бессильна без него.
Что же мне готовит судьба?
Где, когда, на какой земле
Отыщу я приют в дупле?
Неука-жеребца где найду,
Чтобы опять воссесть в седле?
Не хранила моя голова
Тайн,— кому же теперь я смогу
Тайные доверить слова?
Верных воинов нет со мной,
У кого же в глуши степной
Попросить совета смогу?»
Так, причитая, он скакал.
Пламень душу его сжигал.
Плечи его тяжело давил
Девятиглазый панцирь стальной.
Решил он,— а раскалялся зной,—
Панцирь и телогрейку снять.
Думает: «Голая степь кругом
Где же мне спрятать в месте таком
Панцирь и телогрейку мою?
Спрячу в емшане, в густых листах.
Если мне поможет Аллах
Вернусь из степных блужданий я
Панцирь найду в емшане я!»
Девятиглазый панцирь свой
Он прикрыл емшаном-травой.
Нурадын, чуть блеснул рассвет,
Прискакал Токтамышу вослед.
Что там лежит в емшане густом
Без присмотра в широкой степи?
Панцирь девятиокий в степи!
Панцирь надел Нурадын, поскакал,
Запах емшана в степи вдыхал.
К Лебединому Озеру он
Мчался, думой одной поглощен.
Рос у озера тихий камыш.
Прятался там хан Токтамыш,
Сердце колоколом звенит:
Как он жизнь свою сохранит?
Он сказал: «Себя успокой,
Сердце мое, не стучи дук-дук!
Нужен ли мне твой звонкий стук,
Если объят я страхом, тоской?
Сколько есть Идегеев? Два!
У меня же одна голова!
Здесь, я чувствую, смерть моя.
О копье мое в два острия,
Там, где битва, не надо стонать,
Помни, что могут тебя сломать.
Надо ль тебе, осина, дрожать?
Если здесь пройдет моя рать,
Срубят тебя, чтоб из тебя
Сделать для копья рукоять,
Чтобы потом лежать на земле,
Запах опавших листьев вдыхать.
Ярый ветер, не ведай тревог.
Если того пожелает Бог,
Я перестану, замолкнув, дышать.
Не взвивайся, песок, не злись,
Дождь польет,— успокоишься ты.
Травка степная, не шевелись,
Рать пройдет,— успокоишься ты.
Не свети мне, солнышко-мать,
Ты погаснешь, как туча придет.
Не волнуйся, речная гладь,
Ты зимой превратишься в лед
Коль мою речь не примешь, вода
Рассержусь на тебя тогда,
Диких кликну я жеребят,
Выпьют тебя до самого дна
Станешь болотом, черна, грязна.
Птица чья шея бела, длинна,
Жалобно помощи не прося
Не раскрывай с мольбою рта,
Нет у меня такого скота,
Чтоб растоптал твое гнездо
Яйца вывела ты в гнезде,-
Сына такого я не обрел
Чтобы собрал их в свои подол.
Если я останусь в живых
Если Аллахом буду ведом,
Если в великий нугайский Дом
Я вступлю властелином-вождем,-
Сокола своего отыщу,
Сокола на тебя напущу,
В небо взлетишь, почуяв страх
И успокоишься в облаках
Если озера ты госпожа,
То хозяин я многих слуг
Вот почему, надо мной кружа
Не терзай тревогой мой слух.
Тот, кто для битвы погнал коня,
С озером тебя разлучил,
А с родною страной — меня.
Сын Идегея Нурадын
Пусть в тоске блуждает один,
Пусть пожелтеет, как я, вдали
От родившей его земли,
Пусть опустеет его колчан,
Пусть бредет сквозь дождь и буран,
Не находя приюта нигде!»
Говорил, оказавшись в беде,
Вольнолюбивый муж Токтамыш:
«Выл я ханом,— что сделал я?
Торжествовала власть моя.
Я народом-страной владел.
Ядом отравленный мотылек
От Нурадына улетел.
Желтый мой золотой чертог
Видишь, разграбил Идегей,
Голос его грома грозней!
Он в страну ворвался, как волк,
Звонкий мой золотой кубыз,
Самый прекрасный в мире, замолк
Соколенок охотничий мой
Золотым колпаком покрыт.
Мой несравненный народ святой
По лодыжку в крови стоит,
А подпруги в девять ремней
Вольно врезались в тело коней.
Золотые у них стремена,
Золотая, сбруя видна,
Золотой недоуздок у них,
Целы зубы, а сами — как львы.
Но взгляни на коней боевых:
Аргамаки стоят мертвы,
Молча на привязи стоят!
Ты пришел, Идегей-супостат,
Отнял все, чем был я богат,
Обнимаешь наложниц моих.
Ждешь, чтоб я навсегда затих,
Чтоб насладиться, ждешь ты дня,
Ждешь, когда обезглавят меня,-
Ты возрадуешься, Идегей!»
К озеру, где полно лебедей,
Приближается Нурадын