Падишахом, чей предок Чингиз.
полководца, равного мне,
Чтобы победу добыть на войне,
Идегей никогда не найдет
Не разбираясь в благом и дурном,
Никому не воздаст он добром!»
Вольнолюбивый муж Токтамыш,
Все надежды на жизнь потеряв,
Голову высоко задрав,
К стае гусей обратился так:
«Стая серых вольных бродяг!
Вам не дано, перелетные, знать,
Кто безо всякой вашей вины
С озера вас посмел прогнать
А меня — из родной страны.
Это решил наш враг Нурадын:
вам — по озеру не плыть,
Мне — на родине не жить.
Бога, что вечен и един,
Будем вместе с вами молить:
Пусть и Нурадын, одинок,
С опустевшим колчаном стрелок,
Полон тревог, не зная дорог,
В страхе, в растерянности, в беде,
Не находя приюта нигде,
По осенней земле, как листок,
Катится по странам чужим,
Ветром злым и холодным гоним!»
Нурадын Токтамышу сказал:
«Гуся где и когда я согнал?
Птице не сострадая, согнал?
Разве могу стоять я здесь,
Слушать твои проклятья здесь?
Я — Нурадын, Идегея сын.
Семь покорил я горных вершин.
Все, что ныне извергнул твой рот,—
Черным горем проклятье твое
Пусть на тебя самого падет!
Изгнан мой славный отец тобой,—
Мне заплатишь своей головой.
Одинокий, верхом на коне,
Я скитался из края в край.
Мой колчан был всегда при мне.
То, что ты содеял,— узнай,—
Метательной обратной стрелой
Наконец вернулось к тебе.
Нам пора приступить к борьбе.
Что придет и что стало, скажи.
Кто ударит сначала, скажи!
Молод я, ты годами стар,
Первым пусть будет твой удар».
Токтамыш, годами богат,
Выпустил три стрелы подряд.
Слово не подтвердила стрела,
Ни одна сквозь броню не прошла,
Нурадын стоял невредим.
Он сказал: «С оружьем твоим
Вот и встретился я в бою».
И подставил ему Токтамыш
Венчанную главу свою.
Пасть Нурадын заставил его,
Он мечом обезглавил его.
Голова покатилась легко.
Потекла не кровь, а млеко.
То Нурадын свершил, что хотел:
Голову на копье он воздел,
Поднял над собой высоко.
Молвил: «Теперь скажи слова:
«Может ли раб везирем стать,
И раба признает ли знать?»
Отвечала с копья голова:
«Пусть везирем сделался раб,—
Это не значит, что хан ослаб.
Тело мое под твоей стопой,
Но голова моя — над тобой!»
Так Нурадын закончил бой:
Голову сбросил наземь с копья,
Поднял вновь, вскочил на коня
И погнал Саралу домой.
ПЕСНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
О том, как Нурадын встретил Джанбая, вступил с ним в спор, и о том, как Джанбай поссорил Идегея с Нурадыном.
Он соратников отыскал,
Вместе с ними вперед поскакал.
Осокорь вырос в глуши степной,
Рядом с ним — скакун вороной,
Чья повернута голова,
А под ним незнакомец спит.
Нурадын порешил сперва:
«Я сейчас убью чужака»,—
Но отторглась от сабли рука:
«Не мужчина, а баба тот,
Кто на спящего нападет,
Кто безоружного убьет».
Так разумно он рассудил,
Спящего Нурадын разбудил.
Просыпаясь в глуши степной,
На мгновенье Джанбай застыл
И, привстав, Нурадына спросил:
Эй, Нурадын, Нурадын, постой.
Дела не доводи до конца.
На густогривого жеребца
Где ты сел, Нурадын, скажи?
Панцирь девятиглазый мой
Где надел, Нурадын, скажи?
Радостно в доме ханском жилось,
Молоко кобылье лилось,
Где ж Токтамыш, мой властелин?»
Так ответствовал Нурадын:
«На вороного с гривой густой
Там я сел, где дневал-ночевал.
Панцирь девятиглазый твой
Там надел, где врагов убивал.
Хана, что восседал высоко,
Что кобылье пил молоко,
Я выискивал в Лисьем Логу,
К Лебединому Озеру я
Поскакал вослед врагу.
Хана Токтамыша того,
Близкого родича твоего,
Чья была бессильна стрела,
В правой битве сбил я с седла,
Отнял душу я у него.
Эй, Джанбай, простаков ловец,
Мне говорили, что ты певец
И как чичен, слыхал, ты хорош,
Если хвалебную песнь в честь меня
Хитроумный Джанбай, ты споешь,
Я в живых оставлю тебя,
Я не обезглавлю тебя.
Если ж себя восхвалять начнешь.
Я тебя, нечестивца, убью,
Голову заарканю твою,
И ее на скачках вручу
Победителю-силачу!»
Так Джанбай отвечал ему:
«Где слова я для песни возьму?
Я — в растерянности, я — глупец,
Я — не чичен, я — не певец.
Пусть на твой присылают зов
Всех твоих чиченов-певцов,
Но пока ты ждешь их, тебя
Тлеющим подожгу огнем,
Вспыхнешь и сгоришь ты в нем!»