232
И мать и брат говорят Лауре, что она «особенная», не похожа ни на одну из девчонок. В чём же её «особенность»? Я на слово не поверил и стал ждать что мне «подкинет текст пьесы». Лаура может по целым дням играть в стеклянные фигурки, видимо, животных – поскольку называет свою коллекцию «Стеклянный зверинец». Также часами напролёт она может слушать заезженные пластинки, которые остались от отца, бросившего семью шестнадцать лет назад: в один прекрасный день он исчез, канул в неизвестности, растворился во времени и в пространстве. Также поступит и Том в конце пьесы – автор намекает на наследственную предрасположенность Тома к путешествиям-приключениям. И, когда по настоянию матери, Том приводит в дом «товарища по работе», Джима,- он также «под копирку» говорит об её особенности… Пока Джим трапезничал в обществе Матери и Тома, Лаура лежала на диване – открыв дверь Джиму, она упала в обморок. После ужина Мать и Брат удалились мыть посуду, а Джим понёс бокал вина Лауре «для укрепления сил». Тут и выяснилось, что они учились вместе в колледже, в параллельных классах и встречались за одной партой на спевках хора: «по понедельникам, средам и пятницам»,- уточняет она. Тут же выясняется, что она была в него влюблена в школе: «так все девчонки были в вас влюблены, Джим!» За короткое время Джим умудряется влюбиться в Лауру – конечно, не просто так: он решил её раскрепостить от её зажимов и нерешительности – для начала научить её вальсу. «Знаете, вы не такая, как остальные! Совсем не такая, как другие девушки.Вам говорили, что вы красивая?! Вы не похожи на других. И хорошо, что не похожи! И этого не нужно стыдиться, потому у остальных нет ничего своего. Они ни чем не примечательны. Они обыкновенны, как трава. Их тысячи, а вы – одна. Вы – голубая роза!И, обняв, поцеловал: «кто должен был это первым сделать для вас!» И тут он осёкся и начал «отступные действия»: «я не должен был так поступать и давать вам какие-либо надежды. У меня есть невеста…»
Во время танца Джим разбил любимую игрушку Лауры Единорога: «Единороги же вымерли, я знаю,- говорил он ей минуту назад,- ему, наверное, очень одиноко?» Отломался «рог». Лаура Джима успокаивает: «ничего страшного! Он был такой чудной! Будем считать, что ему сделали операцию, и он стал таким же, как все. И теперь он ничем не будет отличаться от остальных, безрогих». Метаморфоза с единорогом по замыслу автора ассоциативно внушает нам мысль, что Джим научил Лауру за столь короткое время быть «как все»: ведь даже танцевать оказалось так просто! Для кого-то из зрителей-читателей такой «исход дела» покажется приемлемым, если даже не «чудесным исцелением инвалидки». На этом моменте глазок кинокамеры «перестал подглядывать» за нашей главной героиней,- и для меня Главный вопрос остался открытым: а осталась ли она той «особенной», «одной на тысячу»,- как оценил её Джим. В этом видится «главная наработка пьесы»: как при цивилизационном катке, уравнивающих всех под одну гребёнку, остаться «особенным – одним на тысячу»?