Девушке (а назвать двадцати трёхлетнюю барышню жен-щиной затруднительно: пусть даже у неё двое детей, а старшая даже ходит в школу — родила её в семнадцать) ставят врачи убийственный диагноз: вам осталось жить два месяца. Ну, если будем хорошо лечить (биопсией), то три месяца. Девушка ле-читься отказывается: чтобы ни одна душа не прознала о её близ-ком конце.
То есть перед нами вариант пушкинской пьесы «Пир во время чумы»: умирать, так с музыкой!
И что делает эта девушка? На манер тургеневских бары-шень заводит дневник, где — а теперь главное! — пишет: «Я совсем не видела Жизни, родив в семнадцать лет; а через два года родив второго». После чего составляет список «срочных дел», где под первым номером выводит: надо завести роман. Как можно мне уйти из жизни, не сравнив своего любимого мужа с другими мужчинами?
Неужели это рядовая женская логика? Я, конечно, пони-маю, что женщина переживает стресс. И всё же…
А была бы жива-здорова, так бы и прожила до старости со своим любимым мужем, не задумываясь: а надо ли изменять ему?
82-1
А если посмотреть: на тот фильм-экранизацию «Последний пылкий влюблённый» со сногшибательной Алисой,- через призму Девушки-с-биопсией?! Мужик прожил пятьдесят лет. Барни Кэшмэн, директор рыбного ресторана в Нью-Йорке. Пытается изменить своей жене. Не очень удачно: - Это моя первая преднамеренная попытка нарушить супружескую верность. За двадцать пять лет я ни разу не поцеловал другую женщину. Я женился на своей первой любви в двадцать пять лет; а ухаживал за ней шестнадцать. Я не пью, не курю, не играю в карты. А сегодня за полчаса я выпил больше, чем за всю свою жизнь… Я ни разу ни с кем не подрался, не попадал в автомобильные аварии. Не сломал ни одной кости. И температура у меня ни разу не поднималась выше тридцати семи градусов. Жизнь была не просто милостива – она просто обошла меня стороной. Почему после 25 лет счастливой супружеской жизни и нажив троих умных сыновей я оказался здесь? - Потому что мне 50 лет, и я впервые подумал о смерти. Мысль о смерти стала частью моей жизни. Каждый день я читаю некрологи и радуюсь, не обнаружив в списках своего имени. Но ведь смерть неизбежна. Когда-нибудь она придёт. И возможно раньше, чем ты её ожидаешь. И я
спрашиваю себя: Что ты взял от жизни, Барни? Как ты прожил? - И я отвечаю: Прилично!.. То есть: НИКАК! Я прожил приличную жизнь. И похоронят меня в приличном синем костюме. Жена будет оплакивать меня и ходить в трауре… А через шесть месяцев выйдет замуж за друго Приличного человека, и отдаст ему мои спортивные костюмы. И я её не осуждаю – жизнь должна продолжаться. Но её не следует быть лучше, чем просто «приличной». Ведь помимо того, что ты каждый день в одиннадцать утра открываешь ресторан, должно существовать что-то лучшее? И это «лучшее» я хотел испытать с «другой женщиной». А потом я опять буду каждый день открывать ресторан… НО: с сознанием того, что один раз я изменил рисунок жизни. Я не просто существовал, а ЖИЛ!!! Вот такой «гамлетовский» монолог произносит герой, осознав, что он может умереть в любую минуту, может быть, сегодня. И также, как Девушка-с-биопсией, Барни решает, что Главное-Наипервейшее-Дело для него - это Измена Жене. Итак, концы полюсов сошлись. Что мужчина, что женщина, а психология «апокалипсиса» у них одна. Что и требовалось доказать.
82-2. СЛОВО О ПЕЛЕВИНЕ
Дорогая Спелая Вишня! Вы пишите: «Пелевина (его «Священную книгу оборотня») я читала лет восемь назад. Книжка читалась легко. Некоторые вещи в ней изумляли, как, например, легкий печатный мат. Оригинальны там и эротиче-ские сцены, как акты получения главного витамина для поддер-
жания бессмертия и вечной молодости некоторыми фантастиче-скими существами (особенно такими лисами) из сексуальной человеческой энергии. Эти сцены у Пелевина, на мой взгляд, даже антипорнушны…»
Я к Пелевину приобщился в году девяносто девя-том.Точнее, «приобщил» меня к нему один поэт-парапсихолог — на почве цигуна мы с ним сошлись по второму разу, хотя до того три года дружились по ЛИТО Слепаковой.
Тогда он подсунул нам роман про комара-оборотня. Через год — «Чапаева и пустоту». Но я его не просекал: оставалось чувство, что мне до автора не дорасти. Так, что-ли? А, начиная с Четвёртого года пошли один за другим его социально-утопические романы. Я их все читал и ставил, оглаживая ко-решки, на любимую полку. Были там: голубая книжка, зелёная, оранжевая, жовто-блакитная… Последняя появилась всего пару лет назад — это самые первые произведения Пелевина — но полюбилась она мне больше всех. А в ней повесть «Желтая стрела». Оранжевый переплёт подгадали для буддийского «Ча-паева».