88
- Про революционную кровь у вас очень уж страшно получается. Лучше тогда распространяйтесь про эндорфины! Это вышло у вас так познавательно! Я лишь одного не понял: какой за всем этим стоит «литературный» смысл? «Глобальный» замысел у писателей существует? - Ну, за всех не отвечу, а свои «секреты» «выдам» - моя душа нараспашку.
- Итак, наступает кульминационный момент романа?! - Да, бросьте! Лыко в строку. Даже не красный абзац! Романы, а ещё лучше: «рОманы» пишут про «шибко клокочущие страсти». Это удел «мыльных опер»: мексиканских-бразильских сериалов и тому подобное. А «в жизни»: страсть – это удел единиц из тысячи. Поэтому, для «жизненности» я хотел бы написать роман про отношения между молодыми людьми без страсти-ревности. Понятно, что для читательского внимания это труднее – тем интереснее автору: а попробуй-ка удержать читателя «в тонусе»?! Я задаю вопрос себе: а является ли такие поиски чем то новым, или мейнстримом, или уж совсем «изобретением велосипеда»?
Возрожденческая литература героем своих «страстей» делала совсем уж молодых людей. Так Джульетте было четырнадцать, Ромео – шестнадцать. А «влюблённый старик» становился объектом насмешек всего общества – Дон Кихот. Даже реформатор литературы Нового времени, видимо, считал, что страсть – удел юности, описав «страдания молодого» семнадцатилетнего Вертера. У Пушкина, по исследованиям: Ольге Лариной было двенадцать – сущее дитя, Татьяне – тринадцать; зато Ленскому и Онегину – восемнадцать и девятнадцать; последний – умудрённый жизнью – а, по сему, «лишний человек». «Гениальный прорыв» Пушкина заключается в том, что он ввёл в литературу неочевидный факт: вместе со свадебным «хеппи-эндом» мир душевных страстей (Татьяны) не успокаивается, а может, наоборот, только возгораться. Татьяна – это новая взятая «горная вершина мировой литературы». И Пушкин ещё во многом недооценён мировой общественностью… Девятнадцатый век будет расширять возрастные рамки «героев романа»… Оноре, тот, который Де Бальзак, ввёл своими персонажами понятие «бальзаковского возраста» женщины: от двадцати шести до тридцати пяти. Но после тридцати пяти и для Бальзака женщина теряла интерес: что со старухи возьмёшь? Если она становится щебёнкой из прежней скалы нравственных дилемм. Тогда Донцова с её шестидесятилетней героиней-детектевиней становится прямо таки маркетинговой находкой: нам, читателю-лоху впаривают новый товар – душевные драмы молодой бабушки-интеллигентки в обрамлении аксессуаров (загородного коттеджа, корейской «малышки» и полудюжины пекинесов). …На нынешнем Каннском кинофестивале пальмовую ветвь получил фильм «Любовь» - о любви девяностолетних. Всё! Европейская политкорректность раздвинула - и возрастные рамки тоже – до предела. Отныне: страсть-любоff – удел любого? (Надо бы вернуться к Пушкину: двумя словами, походя – он того не стоит).
89
- Да, читали-ли вы, сударь, Господин Сочинитель, писательницу Донцову? Чтоб отделаться от неё одним абзацем, одной кривой фразой, отмахом шашки разудалого «бойца» гуляй-поля. - А, что? Один роман я прочёл взахлёб – за одну или две ночи. Но на второй «книге» сломался на первой трети. Стыдно стало перед самим собой, что-ли? Понял, что это туфта для лохов. Донцова – это серьёзный диагноз нашему поколению. Если б её не существовало, то её надо было бы выдумать – как символ эпохи. Она явилось лакмусовой бумажкой: на что повелись женщины сорока-пятидесяти лет. Донцова для них и сакраментальная жилетка, в которую они
могут пролить свои «несбыточные слёзы» по прошедшим восьмидесятым и «трудным» девяностым, она же и «душеприказчица», которой они отдают своё будущее. Эти женщины в восьмидесятые ходили в библиотеки, брали книжки серьёзных авторов; «толстые журналы» читались с первой страницы поэзии до публицистической, включительно. А в середине захватывала дерзостью пухлая проза… И, вот, пришла эпоха ЕБН. За все девяностые они не прочитали ни одной книжки; может быть, Полное Собрание Рекса Стаута,или Стакса Рэута – кого можно читать в самолёте, летая челночными рейсами из Турции в Домодедово, или чартером из Шереметьево в Далянь. Да, эти женщины выжили! А мужиков косило косяками – косяки и спирт-рояль, поставляемый РПЦ. На фоне недостачи наших мужичков-в-девяностые безалаберность внутренней жизни на грани беспутства наших женщин кажутся детской шалостью или легкими отступными. Но, если копнуть в эту «легкую провинность», то окажется, что «женщины девяностых» извели свою жизнь в г. Из «девушек и женщин» превратились в бесформенных «тёток». В начале двухтысячных они стали приходить в себя, открывая «соловые глазки»: материально жизнь «устаканилась»; детей, как ни как, подняли. Тогда-то они и задумались: а не заняться ли нам своей «умственной деятельностью», не попробовать ли СНОВА почитать книжки? Но, оказалось: «умственный аппарат» без ежедневной тренировки заржавел. Ткнулись они в книжный прилавок – а там всё новое – глаза разбегаются: и всё чужое! Но сарафанное радио сработало: Донцова – самое то! Донцова – это по-нашему! И они правы: Донцова им даёт ощущение, что у них «неизмеримо глубокий внутренний мир». Как говорил-пел БГ: «И у каждого богатая внутренняя жизнь». Донцова даёт моральное оправдание прожитым годам… И БГ тоже.