Мы как в воду глядели — здесь Сталина помнят:
— Спасибо, что храните память об Иосифе Виссарионо-виче.
И тут же достаёт фотографии генераллисимуса, раскра-шенные красным и зелёным фламастером.
— Вот, можно приобрести. Совсем не дорого, три рубля штука.
Мы засмущались:
— Нет, спасибо!
— Мы приехали любоваться видами моря и вашего горо-да.
— Красивая у вас набережная!- задабриваю я подпольного коммерсанта.
Не хотелось вступать в контакт в теневым цеховиком: все мы наслышаны об уголовной наказуемости не только изготов-ления, но и приобретения с рук подобных товаров.
Кажется, наш фотограф-рисовальщик не очень расстроил-ся.
Зато как он меня расстроил:
— Да, Набережная у нас красивая! А раньше мрачно вы-глядела. Когда крепость стояла. Старая. Турецкая.
Этим сообщением он меня здорово заинтересовал:
— Как «стояла»? И куда же она провалилась?
— А снесли её, чтобы детишек не пугала. В пятьдесят ше-стом году. Я, мальчишкой, всю её излазал.
-И не на что посмотреть?
— Почему. Построили на её месте бальнеологический пансионат и здравницу общевосстановительного профиля. Всё для детей у нас в стране!
10
Я схватился за голову:
— В пятьдесят шестом году, говорите? Немного, старуш-ка до меня не дожила! Не дотерпела. Помогли ей, сволочи! Спа-сибо тебе, дорогой Никита Сергеевич! Святая простота! Лучше б ты из шахты не выходил, из своего забоя! Вагонеткой бы тебя! Сокодавильной!
— Ребята, нет, вы представляете!- повернулся я к товари-щам.
— А что такого?
— Как это что! Это всё равно, как, если бы этот «волюн-тарист» снёс у нас Петропавловскую крепость. Всё во благо детишек, говоришь?! И понастроили бы на Заячьем острове са-наториев. Чтоб детишки омывали ноги в проточной невской воде. А что? Шесть метров толщины бастионы. Декабристов пытали в этих застенках. Народовольцы-морозовцы сходили с ума «в темнице сырой», бились об стенку лбом. Некрасиво это! Запёкшаяся кровь, размазанная мозговая слизь; выдавленное глазное яблоко закатилось под кровать. Так давайте вычеркнем бяку самодержавия из нашей памяти! А главное: с глаз долой! А в сердце своё детишек милых поселим!
После печального известия такая плесень равнодушия к этому городу, к Новой набережной легла на мою душу,- что мне захотелось прочь бежать: из сердца вон!
11
А как Эту Набережную описал Первоисточник? В школе «Дуэли» не было в Программе, поэтому я читал только Хаме-леона и Унтера Пришибеева. Давайте, хоть сейчас откроем классика!
Так. Вот. Военный врач Самойленко, просивший других называть его «ваше превосходительство», хотя по чину был только статский советник, говорил, глядя на море:
— Удивительно великолепный вид!
Про город, набережную не хочет говорить. Да и как ему верить, если он «не был в России восемьнадцать лет», как сам признаётся: «забыл уж, как там. По-моему, великолепнее Кавка-за и края нет.» Видимо, он увлечён местной природой, дико-стью, не возделанной цивилизационной лопатой.
А что говорит его оппонент? Казенный финансист Лаев-ский, после двух лет пребывания в здешних местах:
— У Верещагина есть картина: на дне глубочайшего ко-лодца томятся приговорённые к смерти. Таким вот точно колод-цем представляется мне твой великолепный Кавказ. Если бы мне предложили что-нибудь из двух: быть трубочистом в Пе-тербурге или быть здешним князем, то я бы взял место трубочи-ста.
Удивительно, как это Чехова потянуло на сравнения «до-стопримечательных видов» с казематами. Я вот тоже пожалел сердцем сырые-серые казематы Петропавловки.
Хотел слямзить у классика пару красивостей города, набережной, моря,- но, увы, он скуп. Так что, дорогой мой «он-лайн» читатель стоматолог-офтальмолог кличко, ничем вас по-радовать не могу: и рад бы, но не правомочен перевирать Пер-воисточник.
12
Утро следующего дня — после построений, завтраков и т.п.- я начал с исполнения своих прямых обязанностей. Пошёл на почту, к открытию, к десяти часам.
В посёлок ведёт, оказывается, прекрасная гравийная до-рожка. Ой! Да от неё отходят –отбегают не одна, ни две! Всё чистенько, гравием посыпано. Парочка клумб попалось. Да! Чувствуется: рука ленинградского садовода приложилась к здешним пенатам — окультурила-взрыхлила первозданную почву.
На почте мне сказали, чтобы я не приходил так рано:
— Приходите через двадцать минут!
— Хорошо. А сейчас я подожду?
И я остался.
Затарившись присланными новостями частного характера, направился к домику начальника лагеря — отдать письма.
У одной из палаток меня остановила барышня с копной извивающихся гидр на голове: вылитая Афина-Паллада! Жуть! А что, если эти гидры сорвутся с мирного обрамления чела? Ринутся на меня? Не даром, взгляд её прищуренных (хотя , мо-жет, и от солнца) глаз был смешливо-дурашливый: