они это «мыло» мусолят… Но, постойте! Почему это меня тошнит от такой «эстетики любви»: переживания любовного чувства? Да, потому что она мне видится другой… Но для девушек «пятидесятых» такая «эстетика любви» была «правдой чувств», откровением на фоне советского кино, сравнимое с внутренним бунтарством. А моя эстетика любви? Где я нахожу правду чувств? Пожалуй для меня истинной эстетикой кино является Олег Даль образца семдесят восьмого года. Тот самый «плохой хороший человек», которым я тут все уши прожужжал. А то, что я его посмотрел только что, а не в семдесят восьмом – так это «мои проблемы». Даль выразил гениально эстетику своего времени. И все, кто был «на уровне», прочувствовали это. И только я «ни бэ ни мэ»: для меня эта эстетика оставалась кантовской «вещью в себе». И только теперь она стала «вещью для меня». Спасибо, что хоть с опазданием… Спасибо, что хоть с опазданием, но я понял: в каком времени я жил. И задним числом я обрёл самого себя в «семдесят восьмом». Вот такая получается «машина времени». «Мой личный Солярис». Но, если я так расплевался перед Жераром Филиппом, то не расплюётся ли так же перед «моим» Далем поколение нынешних, следующих за «моим поколением семдесят восьмого» (год, в котором мы вошли в жизнь)?! Завтра я буду вглядываться в их глаза, ища ответ на этот вопрос. Неужели между нами такая же пропасть, как у нас с «пятидесятницами». Или у нас единый «эстетический дискурс»?
А вы знаете, я тут много чего по горячности напорол. А сейчас посмотрел вторую серию - «Красного и черного» - и очень даже! Смотрибельный фильм! Никакой театральной постановочной фальши в показе чувств. Вполне фильм «из середины шестидесятых». А то у меня есть жесткое правило: не смотреть фильмы до 62-го года. Кстати, «Дуэль»(1961) это правило полностью оправдывает.
96
Посмотрел «Пармскую обитель» - на черно-белой плёнке: в «Красном и чёрном» пусть блёклые, но и «красные» и зелёные цвета присутствовали. Но чёрно-белая плёнка «Обители» идеально отражает гротескную гиперболу этой картины. В фильме приводятся две цитаты из Стендаля: «Любовь и печаль всегда неразлучны». И в другом месте: «Можно спасти человека от тюрьмы, но нельзя спасти его от самого себя». Стендаль придумал «любовную модель», которая, как он считает, универсальным способом описывает «войну полов в любом обществе на все времена». А она ужасающе безрадостна. И, пока мой ум «раскидывает мозгами»: принимать эту модель или не принимать?- сердце в это же время с негодованием трепещет: ну, оставьте мне хоть один шанс обрести счастье!!!! Суть стендалевской модели любви заключается в том, что обоюдная любовь невозможна. По Стендалю: герцогиня любит маркиза («красавчиг» Жерар Филипп), своего приёмного «воспитанника», почти «сына». А герцогиню любит её любовник, канцлер. Но как она может отвечать его чувствам, если он «безнадёжный старик» (пятьдесят лет!). Но Жерар Филипп отказывается видеть в стареющей «бальзаковской» герцогине женщину: «Я вас люблю как друга!» Но влюбляется в одну за другой в двадцатилетних. Стендаль выстраивает любовную цепочку с пародийной комичностью. И только в контексте «эстетики любви пятидесятых» можно воспринимать ситуацию с трагической серьёзностью. В эту цепочку выстраивается девять-десять человек: один любит другую, а его
любит четвёртая, а её, в свою очередь, любит пятый… Так они и выстраиваются в затылок друг другу, не видя лица того, кто их любит. Модель бы эта понравилась абсурдистам, тому же Хармсу. Уж он бы посмеялся! Но «пятидесятницы» льют слезы умиления «от правды жизни, от правды чувств». «И слёз печальных не скрывают». Да, виноват! Одна «парочка» всё-таки полюбила друг друга. Жерар Филипп с третьей попытки влюбился из окна своей камеры в дочь коменданта крепости, старательно поливающей цветочки и кормящей птичек на террасе. И она помогает ему с побегом. Но брак их невозможен. Она поспешила дать обет Деве Марии, что для благополучного вызваления любимого из крепостных застенков она готова пойти под венец за нелюбимого миллионера. А принесённые обеты надо держать. А по сему: Жерар Филипп идёт в монахи, а она едет к мужу. Потому как «любовь и печаль…»