(Когда я приехал в Город, я отметил про себя неприятную новость: мандарины, да и вообще все цитрусовые вместе с апельсинами и грейпами подорожали — стали стоить два рубля за кило.)
Стараясь отвлечь хозяина от печальных обстоятельств, я спросил:
— А сколько живёт мандариновое дерево?
— Человеческую жизнь! Семьдесят пять лет.
21
— Классного винца купили!
— Да, уж! Мужик замечательный! Видно, что интересный человек!
— Вот тебе и мандаринчики!
— Нет, что ни говори, а мандарины — это здорово! Вроде как новогодние семечки. В детстве под ёлкой найдёшь кулёк — через пять минут полкулька шелушек.
— А моя мама брала мандарины в театр. В антракте по конфетке выдавала и по паре мандаринчиков.
— Вы будете с меня смеяться, ребята,- воткнулся Шумел-ко,- но при слове «мандарины» я вспоминаю трех ушлых ворюг. Брат у меня в милиции работает. Так они неделю-две эту банду ловили.
— Давай тогда рассказывай! Не тяни!
— Ну, ходила эта компания по домам, обрядившись Де-дом Морозом и Снегурочкой. И был с ними третий — Гномик: маленький, незаметный. Позвонят они в квартиру: «Мы пришли по вызову вашего ребёнка поздравлять!» «А у нас нет ребёнка!» «Извините, неувязочка!» Звонят в другую. А там им говорят: «А
мы своему Мишутке не вызывали!» «Ничего, у нас подарков не убудет! Держи, Мишутка, мандаринчики!» И, пока Дед с Внуч-кой обхаживали хозяев, Гномик этот чистил хату…
22
Пока мы шли в лагерь, на меня слетел дух моего стомато-лога-офтальмолога Шварценеггера Владимира-Витальевича-Кличко:
— Всё-таки досадно мне, что вы не описали прекрасных видов Сухуми, не живописали красочностью красок буйство южной природы… Вот и сейчас: что мы имеем? «Сходили по адресу», «затарились винищем»… Ну, не этого от вас я ожидал! А то, как вы опишите вычурную грациозность виноградной ло-зы, оплетающей калитку. Что, у вас не хватило бы воображения придумать ту же снесённую турецкую крепость? Нарисовали бы по новой!
Я вслушивался в слова Виталия-Владимировича, и меня озарило: насколько же он прав! Если бы Чехов «живописал» турецкую крепость, вместо того, чтобы «забыть» её замылен-ным взглядом аристократишки, «ненужного человека потерян-ного поколения восьмидесятых»- Лаевский в отношении себя самокритичен;- то историческая реликвия бы уцелела от всёсо-крушающего молоха пятьдесят шестого года: уцелела для меня любимого, взыскующего всяческих поэтических-романтических байронизмов.Так и вам бы, то есть я хотел сказать: нам всем бы отвалило-привалило счастье. Вот она сила напечатанной строч-ки! Классиков у нас чтут; и лелеют аллею, по которой ступала туфелька его возлюбленной. Один росчерк пера: «твоих оград узор чугунный» — и всё! Попробуй после этого выломать шта-кетину из забора Летнего Сада! Как бы не так! Впаяют тебе по полной, как мелкохулиганистому дисседенту-шкоднику.
23
— Вы молчите? Значит, вы согласны со мной, что, если этой злосчасной крепости нет, то воображение писателя могло бы её и нарисо…
— Эврика!- перебиваю я своего миражированного собе-седника:
— Чехов прекрасно видел эту турецкую крепость. Она нависала над всей береговой картиной, стопоря взгляд облива-ющегося потом обывателя. А, если Чехов её не хочет замечать глазами Лаевского, значит, он хочет этим сказать о душевном раздрае героя?! То есть, два года назад по приезде сюда из Пе-тербурга вместе с совращённой чужой женой Лаевский нахо-дился в романтически возвышенном настроении — и тогда он «впечетлялся» и морем, и горами, и ставшей притчей во языцех Крепостью.
Но, вот, по прошествии двух лет свою гражданскую жену он разлюбил и придумывает «благородный повод» её бросить. За эти два года его впечатлительная, но легковесная натура надломилась от суровости гор и неохватности взглядом моря. Пока кровь в нем бурлила от любви, он любовался дикой при-родой юга: возможно, глазами Байрона и Пушкина ( периода южной ссылки).
А сейчас он читает «Анну Каренину» и видит «только фальш» в отношениях мужчины и женщины. И природа созвуч-на этому чувству. Когда кто-либо начинает превозносить «от-крывающиеся виды» (будь то «генерал» Самойленко или «дама из гувернаток» Марья Константиновна), Лаевский на их трафа-ретные фразы светского разговора: «Ах, как красиво!» «Очаро-вательно!» только бросает: «Ах, проклятые горы, как они мне надоели!»
И далее Чехов устами Лаевского ставит проблему двадца-того столетия, второй его половины (читай повести Сэлиндже-ра): заштамповонность сознания цивилизованного человека, который, когда его подводят к видовой площадке, должен обя-зательно сказать какую-нибудь вежливую пошлость: «Какой удивительно красивый вид!»