199
Хочется поговорить об ЭТЕТИКЕ ВРЕМЕНИ. Я как-то уже говорил об Эстетике Чувства, приводя в пример наших тётушек с их любованием Жерара Филиппа в «Пармской обители» и «Красном и чёрном». Эстетика Времени – понятие, может быть, более очевидное и лежащее на поверхности, но оно хорошо накладывается рамкой на Эстетику Чувства. Если уж совсем высокохудожественным языком выражаться, то ЭВ – необходимый картуш к ЭЧ, ко всем этим «голубкам» и «сдвоенным сердечкам». Так что поговорим о вещах банальных, но необходимых. Вот, я смотрю кинохронику пятидесятых. Гримёрка балерины. И радостный голос за кадром: «В Кировском театре оперы и балета ордена Ленина и Трудового красного знамени готовится премьера. Главная роль прима-балерины в балете «Лебединое озеро» ДОВЕРЕНА КОМСОМОЛКЕ Майе Плисецкой.» И ты читаешь между строк: «партия доверила», а не хореограф… В пятьдесят седьмом году Плисецкую, бывшую уже в составе Большого театра, не пустили за границу на гастроли в Лондон – «не доверили»: поскольку отца её расстреляли в 38-м, а мать репрессировали. Фурцева: «ну, не может такой человек не держать на власть за душой камня!» Лондон ждёт Майю Плисецкую, чтобы увидеть её в «Лебедином озере». И тогда «для Лондона» снимается «фильма», которую можно назвать: «Как простые советские граждане после трудового подвига проводят культурно время в театре, развлекаясь и облагораживая высокие чувства». И этот фильм очень много говорит об Эстетике Времени. Вот, увертюра. Но советский человек не может БЕЗДЕЯТЕЛЬНО слушать ПРОСТО музыку. Поэтому в начале фильма под музыку Чайковского они «ловят билетик» на подходе к театру, снимают шубы в вестибюле, покупают программки у билетёрши с расфуфыренным лицом Фурцевой (сейчас такую и за прилавком не увидишь), любуются долго гаснущей люстрой (а то как же: у нас, у советских и реостат имеется!) - вообще, это какое-то ментальное детство с любованием люстры: «бохгато!» И потом: после каждого «удачного прыжка с приземлением» камера обращается в зрительный зал за «подтверждением» - искусство действительно воздействует на психику человека. Причем, даны «все социальные группы населения». Вот, молодая девушка, студентка. Вот, парочка молодожёнов. Вот, пожилые интеллигенты. И обязательно представители рабочего класса: если бы я встретил этих двоих с каменными подбородками вечером в переулке, то я бы обкакался. Если бы тогдашним «кукловодам» показать сегодняшние фильмы-балеты безо всего «этого» - зрителей, вешалок и билетёрш,- они бы сказали: «так для народа нельзя! Не гуманно!»
200
А, может, всё-таки, с начала разбирать пьесу «Дачники»? Начнём? Исторический факт. На премьере пьесы «Дачники» в 1904 году ценители театрального искусства в антракте единодушно решили: «Да это же Чехов. Более того, пародия на Чехова!» Но к концу театрального действа к театру уже была вызвана конная полиция (оперативная милиция особого назначения – ОМОН – по-нынешнему),- которая и встречала выходящих притихших зрителей. Значит, господа полицейские-жандармерия лучше понимают язык театра. Революцией,- говорите,- попахивает? Действительно, Максим Горький «начал» с того места, где «остановился» Чехов. Антон Павлович отобразил по полной «скуку жизни», хоть в дачно-курортном варианте («Дама с собачкой»), хоть провинциальном («Три сестры»). Его герои порываются вырваться из этого заколдованного круга: «надо работать» говорят они через одного и каждый; «уеду в Москву!» - словно изменение обстоятельств может вылечить «проблемы