— Бестолковую фигню.
— Те статьи, что ты мне показывала, — они великолепны.
— Знаешь теорему о бесконечных обезьянах?
— Нет.
— Так вот, считается, что абстрактная обезьяна, беспорядочно ударяющая по клавиатуре в течение неограниченного количества времени, рано или поздно напечатает «Гамлета». И хотя вероятность того, что она слово в слово передаст драму Шекспира, настолько мала, что ей не хватило бы времени с момента зарождения Вселенной до наших дней, но в течение неограниченного срока это непременно случится! Эта вероятность рассчитана математически и доказана. — Я изображала профессора Стэнфорда.
— Тебя послушай, так Джессика рисует, как даровитая шимпанзе. А ты пишешь чуть лучше макаки. — Эл засмеялся в голос. — И в чем же ты хочешь убедить меня, Труди? Что обе вы безнадежны?
— Это просто шутки, Эл. Обесценивающие шутки!
— В любом случае тебе понадобится на статью гораздо меньше времени, чем той, хвостатой, на Шекспира.
— Да. С одной стороны бесконечные обезьяны, с другой — искусственный интеллект, отнимающий хлеб. Давай-ка и правда заведем небольшую фермочку, родной, и начнем выращивать тепломордых телят!
— А как же Гиг и Джессика? — удивился Эл.
— Я давно хочу отделаться от этой парочки! — шепнула я заговорщицки.
— И как ты себе это представляешь? — Эл будто не понимал моей иронии. Хотя обоим нам было ясно, что это та доля шутки, в которой есть правда.
— Большой вопрос. Но ведь и ты знаешь, что так не может продолжаться вечно? — ответила я уже серьезно.
— Знаю. Но не представляю легкого решения. Если быть более точным, никакого не представляю. А теперь еще и Лаура. Я видел ее впервые тогда в саду. Это безумно странное чувство. Будто я знаю и не знаю ее. Совершенно не знаю. Вы похожи, но она другая.
— Лаура особенная, — кивнула я.
— Как и вы все. Никого удивительнее в жизни не встречал.
— Ты же с одними коровами на своей ферме общался, — съязвила я, конечно, имея в виду крупный рогатый скот.
— И то верно. Сначала с коровами, теперь с мартышками.
Я шутливо стукнула его по плечу. Он увернулся. Мы расхохотались.
В то утро мы были совершенно счастливы.
Давно не резвился я слюнявым карапузом на качелях собственного унижения. Я был тем самым мальчонкой, что жует козявки в глубокой растерянности из-за того, что к нему на день рождения никто не пришел. Так чувствовал себя я, стоя с букетом тропических цветов в ангаре, где моя жена тянула сложенные в поцелуе губы к худощавому ланкийцу. Да, Джессика умела удивлять.
Зашвырнув примирительный букет в кусты, где ему самое место, и не помня себя от бешенства, я выдернул ее из нарядного шатра, похожего на Таймс-сквер в канун Рождества, и потащил к выходу. Абсурдность того, что устроила Джесс, выбивала почву из-под ног. Нам определенно надо было что-то с этим делать. Нам всем.
Джессика сопротивлялась и упиралась. Обзывала меня последними словами, рычала дикой кошкой. Так было всю дорогу до дома, пока она не обмякла. Повисла на моей руке кроткой невольницей. Я отвел ее в нашу комнату. Она молча разделась. Раздела меня. Мы смотрели друг на друга, как подростки перед дефлорацией. Джесс, такая маленькая, несчастная и потерянная. Ребенок со взрослым взглядом или взрослая со взглядом ребенка. Все в одном. Я не хотел ее трогать. Кажется, секс стал для нее привычным способом решать проблемы. И было в этом что-то нездоровое. Тяжелое, как испещренное шрамами тело бывалого генерала под мундиром, увешанным орденами. Будто бы этот старый вояка не признавал, что настало мирное время и ему пора на покой. И все ходил на аудиенции и балы, танцуя из последних сил, не снимая бренчащих медалей, золоченых погон и сабельки на боку. И всем вокруг было видно, как ему тяжело. Что он хочет под теплый плед, в кресло у камина, но что-то ему мешает. Джесс не показывала ран, которые прятала под экипировкой. Может, потому, что «панцирь сексуальности» был тем единственным, что она знала о себе наверняка. Пополняя коллекцию на парадном наряде орденами, она укрепляла броню от внешнего мира. И хуже всего, что я опять с каким-то звериным удовольствием подыграл ей в этой дурной привычке. А после, не говоря ни слова, оделся и съехал на первый этаж в холл, оставив одну.
Несколько дней мы не разговаривали. Она носилась по комнате раненым зверем и никак не могла смириться с мыслью, что мы с Элом решили отсидеться на вилле до окончательного решения по Лауре. То, что она не согласна, я знал по топоту, доносившемуся сверху, и по дрожанию люстры. Это же не Труди, которую хлебом не корми — дай запереться где-нибудь. Поговорить Джесс не пыталась, потому что уход мой сильно ее обидел. Я это знал и немного наслаждался этим.