Столы поставили во дворе под вишнями и гуляли три дня — соседи с родней и компания молодежи со своими магнитофонами и плясками. Те потом на пляж переместились догуливать.
Вместо свадебного путешествия отправились молодые на гастроли по Краснодарскому краю в составе все той же, собранной заново «Радуги». Деньги на кооперативную квартиру хотели заработать. Да и впрямь — что за жизнь в двух комнатах? А когда детишки пойдут?
Марья Андреевна ходила гордая — наконец и у нее жизнь наладилась. Но не тут-то было. Степа умер в одночасье. Вроде от разрыва сердца. Его нашли в гараже, в яме под машиной, которую он ремонтировал, с гаечным ключом в уже окостеневшей руке. Анжелка тяжело пережила смерть отца. Ей бы выплакаться, сердцем помягчеть и зажить одной семьей с одинокой матерью. Она же озлобилась, замкнулась, так ненавистью ко всем и кипела, разве что не кусалась.
Марья Андреевна пошла к местной бабке-ворожее. Та и на картах гадала, и заговоры всякие знала, и даже по фотографиям от запоя лечила. Правда, Степану не помогло. «Против воли господа не пойдешь, — вздыхала Карповна. — Мы, божьи люди, что можем? Помочь от лукавого избавиться, к Отцу нашему всевышнему душой прильнуть. А если человек в другую сторону смотрит… — Она развела руками. — Здесь, матушка, либо в Афонский монастырь идти надо, либо к Самуилке Карцумовичу». — Эти советы уже касались судьбы Анжелы. Самуил Яковлевич Карцумович имел дом на горе и частную практику. Кроме того, он был главврачом в местном психоневрологическом диспансере.
— Думаешь, Карповна, сглазили девочку?
— Сглазили, это факт. Она у тебя с малолетства на виду крутилась. Наряды всякие каверзные, песни гремучие… Все суетой жила. А теперь уж, думаю, другие дела. — Она со вздохом изучала разложенные карты. — Нехорошо масть ложится, ох, нехорошо… Уж не беременна ли дочка?
— Да нет… Они хотели, а теперь и не говорят ничего… — удивилась Марья Андреевна.
— Значит, дурное семя во чреве носит. От лукавого.
Марья Андреевна перекрестилась:
— Это в каком таком смысле?
— В смысле дурного, пагубного влияния. Уж не скажу, откуда идет, от самого ли лукавого или от человека плохого, только мало в ней света, а все тьма да тьма… И душит она ее, душит…
— Что делать-то? Или, правда, в Афон съездить? Я ж не член партии. Только в профкоме который год состою, — засморкалась в комканый платочек перепуганная женщина.
— Сходи, родимая, сходи. Не помешает. А девку свою тайком окрести. Ничего что комсомолка. Теперь многие так — душой с богом, а по словам вроде с властью. Пока у нее ангела-хранителя не будет, никакие заговоры не помогут. Мне хошь ее, хошь вон энту дверь заговаривать. Один толк.
Марья Андреевна в Афон добралась, святой Иверской иконе свечку ставила, с батюшкой советовалась, с монахами. Да все в один голос советуют: крестить дочь надо.
Анжела от таких разговоров аж позеленела. Марья Андреевна сжалась, боялась, что ударит ее дочь и станет от этого мучиться.
— Если будешь еще в мою жизнь с дурацкими советами лезть — уйдем мы с Сашкой, да так, что и не найдешь никогда, — пригрозила Анжела.
Пошли дела все хуже и хуже. Да откуда ждать подмоги-то? Сашку вдруг засудили — пластинками он вроде какими-то спекулировал, и притом валюту имел. На три года упекли. Анжела не долго печалилась. Вроде даже вздохнула с облегчением. Сразу появился возле нее другой мужчина — приезжий. Главный инженер строительства гостиничного комплекса из Ленинграда. Машина, цветы, подарки. Это при живом-то муже! Марья Андреевна не одобряла поведения дочери, а подступиться боялась — чуть заикнешься — скандал.
— Да не гони ты волну, мам! У меня муж в колонии. Я в любой момент могу с ним развестись. Вадик тоже почти в разводе. У него зарплата как десять наших и еще скоро в Венгрию в командировку долгосрочную поедет — будет там на Балатоне отель строить, — сообщила Анжела.