Второе письмо, приготовленное мною в тот вечер, направлялось в городское управление культуры, лично М. А. Щелкановой, и в конверт была вложена та самая последняя фотография, на обороте которой я приписал:
«К новым вершинам культуры! Без злорадства, но с сочувствием. Ваш Паша.»
Утро понедельника не предвещало никаких потрясений, я лично режиссировал съемкой натуры в городском парке, где мы разыграли сценку в духе ранних Мак-Сеннетовских немых комедий, и уже к обеду мы закончили. По возвращению на студию мне сообщили, что меня срочно требует к себе генеральный директор, и я пошел к нему.
В кабинете у Глушко сидела плачущая женщина, показавшаяся мне знакомой.
— В чем дело, Максим Иванович? — спросил я бодро.
Тот посмотрел на меня растерянно.
— Вот, Павел Николаевич. С жалобой на вас.
— На меня? — удивился я. — Простите, мы знакомы?
— Знакомы, — проговорила женщина. — Лучше бы я вас никогда не видела, Павел Николаевич. Нельзя так…
— Что нельзя? — спросил я. — В чем дело, Максим Иванович? Я только что приехал с натуры, злой и голодный, а тут какие-то жалобы?..
Глушко развел руками.
— Я здесь ни при чем, — сказал он. — Гражданка Трофимова утверждает, что ты способствуешь распаду ихней семьи.
— Трофимова? — переспросил я. — Я вспомнил! Вы жена Дмитрия Трофимова, да?
— В том-то и дело, что я жена, — вдруг заплакала она. — А вы опять его вовлекаете в связь с этой… с этой тварью! — выкрикнула она гневно и зарыдала.
Глушко посмотрел на меня с укором и покачал головой.
— Максим Иванович, это недоразумение, — сказал я. — Мы сейчас разберемся.
Я налил из графина стакан воды, подал рыдающей Трофимовой, и она жадно его выпила, едва не захлебнувшись. Прокашлялась и проговорила сдавленно:
— Спасибо.
— На здоровье, — сказал я. — Объясните, пожалуйста, каким образом я способствую распаду вашей семьи?
Она судорожно вздохнула.
— Вы меня обманули, — сказала она. — Вы не будете снимать в их поликлинике никакого детектива.
— Это не я обманул, — сказал я, вспомнив ту ситуацию. — Это придумал ваш муж, вероятно, чтобы не волновать вас. Мы же собираем материал по творческой биографии Марины Рокши, а ваш муж…
— Вот, вот, — закивала она головой. — А вы знаете, что от одного упоминания ее имени он весь трясется, а?.. Что когда ее по телевизору показывают, я выключаю телевизор, потому что он каменеет сразу?..
Я выдержал паузу, чтобы оценить сказанное, и мне даже показалось, что реакции ее мужа чрезвычайно полярны. Я ответил:
— Простите. Я этого не знал.
— А что он после разговора с вами домой не пришел, знаете, — снова начала она плакать. — Опять казенного спирту напился, свалился в дежурке, всю ночь проспал…
— Это просто ужас какой-то, — сказал я.
— Это вам материалы по творчеству, — всхлипывала она, — а для нас это раны кровавые!.. Знали бы вы, сколько она его изводила!..
— Она его изводила? — удивленно переспросил я.
— А то что же!.. — воскликнула она, всхлипывая. — Ей скучно сделается, она свистнет, и Дима тут как тут. А потом ей опять заскучается, она его и прогонит… А вы и не знаете, да?..
— Не знаю, — сказал я искренне. — Понятия не имею. Вы успокойтесь, и расскажите нам все. В конце концов мы в городской культуре люди не последние, может, сможем остановить безобразие.
Я лгал самым подлым способом, потому что остановить безобразие мы не имели никаких возможностей. Но я, во-первых, хотел прояснить эту ситуацию, а во-вторых, хотел дать женщине выговориться и тем успокоить ее.
Она выдула еще стакан воды, перевела дыхание и заговорила.
— Она ведь ему всем обязана, вы знаете? Он в школе в ансамбле играл, а она в младших классах училась. Так он ее к матери своей водил, та музыкантшей была, девочке голос ставила, чтоб она у них в ансамбле пела. Потом Дима в институт пошел, там у них снова ансамбль собрался, так он ее еще школьницей уже солисткой у себя сделал. Бился с нею, учил ее. Она у них дома и грамоте музыкальной научилась, и на пианино играть. А потом, когда на фестиваль отбирать стали, так она к другому ушла, чтобы по конкурсу пройти. Вы понимаете, какое это было свинство?..
Пока она не сообщила ничего нового, разве только то, что предыстория отношений Димы Трофимова и Марины не исчерпывалась коротким отрезком перед конкурсом.
— Он имел какое-нибудь отношение к рождению ребенка? — спросил я прямо.