— А я должен догадаться? — отозвался я.
— Но вам уже сообщили, что вы будете у нас главным героем второй серии, да?
— Да, — сказал я.
Он засмеялся.
— Вот и хорошо. Вы мне симпатичны, Павел Николаевич, и я вам верю.
— Что вы сделали с Дмитрием Трофимовым? — спросил я сразу.
— Ого! — сказал он со смешком. — Как вы любопытны, однако!..
— Да, я такой, — сказал я. — Меня-то вам шантажировать нечем, приятель, так что не рассчитывайте, что я буду ходить по струнке. Вам хочется получить полмиллиона, вот и думайте…
— Не надо поднимать волну, Павел Николаевич, — миролюбиво произнес хриплый голос. — Вы же тоже понимаете, если мы с вами не придумаем, как мне легко и быстро получить мои деньги, то мальчик умрет. Я вернусь в свою привычную жизнь и буду искать новый случай разбогатеть. Не знаю, что при этом будете испытывать вы со своим апломбом.
— Хорошо, — сказал я. — Это меня проняло до слез, пульс поднялся до ста пятидесяти, и в глазах потемнело. Теперь вы можете диктовать условия. Ну?
— Мне нравится ваше настроение, — хихикнул он. — Примите что-нибудь успокаивающее, и мы продолжим нашу беседу.
— Довольно фиглярничать, — резко, оборвал его я. — Излагайте поскорее ваши условия.
— А сколько это будет, полмиллиона долларов? — спросил он с интересом.
— Пятьдесят пачек по десять тысяч в каждой, — ответил я. — Вполне уместится в кейсе.
— О’кей, — сказал он. — Это меня устраивает. Сядете в машину, возьмете с собою сотовый телефон…
— Тут два прокола сразу, — заметил я. — Я не умею водить машину, раз. И два, у нас в области еще нет сотовой сети.
Он промолчал, пробормотав что-то в сторону. Насмотрелся фильмов, подумал я.
— Тогда мы свяжемся с вами по радиопереговорникам. Менты вас снабдят, а я достану сам. Волну я назову в последний момент, чтоб нас не слишком подслушивали.
— Остается проблема с машиной, — сказал я.
— Постарайтесь научиться водить машину, — посоветовал он. — В конце концов, это не так сложно.
Я промолчал. Парень на том конце был по понятным причинам возбужден, но мне заводиться было нечего.
— Чего это вы раньше времени звоните? — спросил я. — Денег еще нет, да и неизвестно, будут ли…
— Потому и звоню, — хмыкнул он. — Чтобы дерево выросло, его поливать надо. А чтобы вы деньги заплатили, вас надо теребить. Вы ведь сейчас обязательно позвоните Маше, вот и пусть она тоже подумает. Так, совместными усилиями, глядишь, чего-нибудь и родим.
— Да, непременно, — пробормотал я.
Он первым положил трубку, и я уже совсем собрался по его предложению звонить Марине Рокше, как вдруг остановился. Зачем, подумал я, сообщать матери похищенного ребенка об этом совершенно бессмысленном разговоре, если целью его было именно беспокойство всех заинтересованных лиц? Конечно, я по-прежнему не снимал с Марины своих подозрений, но играть по подсказке противника мне было невмоготу.
Когда на следующее утро я поехал на студию, то взял кассету с записью ночного разговора с собой. Я предполагал заехать к Марине среди дня и все рассказать, но мне не пришлось этого делать. В десять часов утра Марина Рокша вошла в мой кабинет и спросила:
— Ну, в чем дело?
Я вскочил.
— Маша, ты?.. Зачем ты приехала, оставалась бы дома, я бы сам…
— Мы будем снимать, или нет? — спросила она сухо.
— Что? — удивленно спросил я.
Она села в кресло и достала сигареты.
— В понедельник твой Валера сказал, что сегодня мы снимаемся в твоей передаче. Мы приехали, но о съемках никто ничего не знает!..
— Ты с ума сошла, — сказал я потрясенно. — Какие съемки!.. Мы отменили все, зная, что сейчас с тобой происходит…
— То, что со мной происходит, касается только меня, — сказала она холодно. — Я выходила на сцену с температурой в сорок градусов!.. Я профессионал, Паша, и это единственное, чем я могу гордиться.
— А Света, Витя Маслаков — они здесь?
— Разумеется, — фыркнула она. — Только вы не готовы!..
Это был роскошный жест, и я его оценил. Я поднял по тревоге всю студию, разыскал Валеру Хабарова, и уже через полчаса наших артистов гримировали для съемок. Я не был убежден, что Марина, несмотря на все свое геройство, находится в рабочем состоянии, но перечить ей не осмелился. Когда она вышла в гриме, я был поражен созданным ею образом. Внутреннее ожесточение придавало этой королеве поистине трагический характер, и когда на съемочной площадке начались первые репетиции, я ужаснулся тому, как ее серьезность шла вразрез с легкомысленным текстом. Я заранее приготовился к тому, что сцена пропала, и ушел, чтобы не быть свидетелем позора Марины.