После трапезы Никон подошел к Диме и отвел его в сторону.
— Что такое, Димитрий? — спросил он. — Ты опять переписываешься с этим Гонсалесом, да? Никак не успокоишься?
— Кстати, — соврал Дима, — он тебе привет передает.
— Спаси его Господи, — отвечал Никон сухо. — Имей в виду, что снова поднимать всю эту суматоху я не позволю.
— Ты никак себя уже наместником почувствовал? — усмехнулся Дима. — Прости, отец, но если чего и получится, то я тебя предупрежу первым, ага?
— Долго ты на сей раз намерен пребывать в обители? — спросил Никон, поджав губы.
— Как Бог даст, — сказал Дима, начиная чувствовать раздражение. — Ты чего от меня хотел, отец?
— Хотел тебе передать, что владыка Геронтий недоволен твоим пребыванием здесь, — сказал Никон. — Так и говорит, у вас там богадельня или обитель Божия? Почему миряне заправляют?
— Да ладно тебе, — усмехнулся Дима. — С владыкой мы как-нибудь поладим. Это приснопоминаемый архимандрит Фотий недоволен наверное, да? Очень ему хочется меня в монахи постричь.
— Не тебе духовных судить, — сказал Никон.
И с тем ушел.
Дима помолился в трапезной с послушниками и ушел в келью спать. День у него выдался тяжелый, наполненный переживаниями, и он спешил отдохнуть. Однако у самой кельи его поджидал иеромонах Севастьян, монастырский иконописец, близкий приятель Димы. Они расцеловались и прошли в келью.
— Привез я тебе альбом, — сказал Дима. — Не знаю, тот ли это, или не тот, но икон там достаточно.
— Спаси тебя Господи, отец, — благодарил Севастьян. — Виделся ли с Корнилием?.
— Виделся, как же, — усмехнулся Дима. — Старец процветает, поклон тебе передает.
Севастьян был родом из столицы, и потому новости столичной духовной жизни его особенно интересовали. И хотя Диме уже смертельно хотелось спать, он все же охотно изложил тому все последние сплетни о московских отцах и владыках, слышать которые Севастьяну было, может, и не очень полезно, но приятно. С очевидностью свидетельствуя о суетности московской жизни Дима тем самым укреплял молодого иеромонаха в правильности совершенного выбора.
— Извини, — сказал в конце Севастьян. — Я тебя искусил, ты, наверное, отдохнуть хочешь…
— Отдохнем еще, — отвечал благодушно Дима и невольно широко зевнул.
— Пойду я, — поднялся Севастьян. — Мне с четырех утра псалтырь читать.
— Бог в помощь, — сказал Дима.
Тот уже отворил дверь, как Дима вдруг спохватился.
— Кстати, отец! Ты не знаешь, кто из наших старцев имеет визитные карточки?
— Визитные карточки? — удивился Севастьян. — А на что они тебе?
Дима достал из бумажника заветный клочок и показал иконописцу.
— Вот, хочу узнать, кому может принадлежать эта карточка?
Севастьян глянул, покачал головой, улыбнулся.
— Я знаю, кому она принадлежит, — сказал он. — Видишь эту завитушку внизу? Это я ему нарисовал. Очень ему захотелось, чтоб там завитушка была, вязью исполненная. Вот я и нарисовал.
— Кому? — спросил Дима прямо.
— Так отцу Луке, — сказал Севастьян, — благочинному нашему. А на что тебе это надо все?
— Для дела, — отвечал Дима.
Севастьян попрощался, пожелал спокойной ночи и ушел, а Дима устало упал на койку. Вопреки ожиданиям, сразу ему заснуть не удалось, потому что он невольно задумался о возможности участия отца благочинного в предполагаемой афере с кладом Гонсалеса. Отец Лука был сверстником Димы, но в постриге состоял уже пятнадцать лет, из них десять в сане священника. Диме он был симпатичен своей открытостью и приветливостью, никогда он не слышал от него резкостей, а когда следовало проявить твердость, тот совершал это с предельно допустимой мягкостью. Его любили все, даже архимандрит Флавиан, и потому заподозрить его в неподобающем поступке было трудно. Дима с ужасом почувствовал, что азарт расследования помогает ему легко преодолеть эти трудности, и он начинает подозревать всех.
Утром он проснулся по зову коридорного, который шел с деревянным билом и возглашал:
— Молитвами святых отец наших Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас!..
— Аминь, — сказал Дима и поднялся.
Вместе с братией отстоял он полунощницу с каноном преподобному Ксенофонту, который именно Дима выискал в архивных бумагах монастыря, после чего отправился в библиотеку заниматься делами. Привезенные книги следовало записать, оформить и расположить соответственно чину.