— Как его зовут?
— Я знаю его под фамилией Смидович. Леонид Евгеньевич Смидович. Но я не уверен, что это его настоящее имя.
— Где я с ним должен буду встретиться?
— В селе, в центре. Оденешься в мирское, сядешь на лавочку у памятника и будешь ждать. Он подсядет и спросит закурить.
Дима хмыкнул.
— Это пароль такой? Тут и проколоться можно. Знаете, сколько сейчас желающих закурить на халяву?
— Ты ответишь, что курение вредит здоровью, и он скажет, что бросает.
— Это вы сами придумали?
— Не придирайся, не это главное.
— Да? А что главное?
— Главное то, что ты там будешь представителем тех, у кого монеты.
— Представителем отца эконома, да?
— Сам решай, открывать тебе это или не надо.
— А куда мне вести все это дело?
— В торговлю. Монеты не у тебя, но ты представитель, и потому должен поторговаться. Знаешь, сколько они стоят?
— Ну, приблизительно…
— Вот и торгуйся. Только не зарывайся, он человек импульсивный. Ссылайся на то, что тебе надо все обсудить с главным.
— Я вижу, вы тут все уже продумали, — отметил Дима. — И какой финал у этой пьесы?
— Счастливый, — буркнул Флавиан.
Дима пожал плечами.
— Ладно, я попробую. Но сначала вы мне объясните, как тут замешан отец Зосима? Я должен это знать. Ведь у них его карточка!
— Да ничого я тут не замешан, — горячо заговорил отец Зосима. — Мий квиток йому мабудь Вольпин дав.
— А Вольпину — кто? — спросил Дима.
— Так я ж и дав, — сокрушенно признался Зосима. — Вин був в монастыри тры мисяци назад, говорыв зи мною…
— Ага, — сказал Дима. — Значит, вы с ним были знакомы. Что-то я не заметил этого, когда вы теперь встретились.
Отец Зосима смущенно поник, и тут же поспешил вмешаться Флавиан.
— Так было нужно, — пояснил он. — В прошлый раз Вольпин вел разговор о монетах, и отец Зосима как бы представлял похитителя.
Дима посмотрел на него пристально.
— Кажется, в прошлый раз вы говорили, что его подставляет отец Никон?
— Так оно и есть, — подтвердил Флавиан.
— Почему бы ему и теперь не выступить в той же роли?
— Ты не понимаешь? — доверительно заговорил Флавиан. — Теперь, после этих убийств, ситуация резко изменилась. Мы не можем подставлять монаха!
— Да, но ведь они знают, что разговор надо вести с Зосимой, — напомнил я. — У них и карточка есть.
— Правильно, — кивнул Флавиан. — И когда Смидович утром говорил со мной, он интересовался именно Зосимой. Но я перевел контакт на третье лицо, мотивируя тем, что отец Зосима занят приготовлениями к приезду владыки.
— А какие были планы у Вольпина? — спросил Дима.
— Очень простые, — вздохнул Флавиан. — Заплатить деньги и забрать монеты.
— А зачем тогда он привез француженку?
— Для легализации. Это должно было быть представлено так, что француженка приехала и откопала клад своего прадеда.
— И на какой сумме они сошлись? — спросил Дима из любопытства.
Флавиан промолчал, а отец Зосима вздохнул и буркнул:
— Мильон.
— Миллион долларов? — присвистнул Дима.
— Неслабо, да? — хмыкнул Алексей. — Новый монастырь построить можно.
— Да, — сказал Дима. — Но в случае легализации они бы получили гораздо больше, вы знаете?
— Это уже их проблемы, — сказал Флавиан. — Нам об этих деньгах и думать не должно. У тебя еще есть вопросы?
— Во сколько назначена встреча? — спросил Дима.
— В три у памятника.
Дима вздохнул.
— Ну что ж… Благословите, отче.
Отец Флавиан хмыкнул и поднялся для благословения.
Дима не считал себя простаком и потому не слишком-то доверился планам и рассказам отца Флавиана и его команды. Он чувствовал, что «архиманадарин» хочет использовать его в своих интригах, но понять суть происходящего он мог, только внедрясь во все эти переживания. Он долго не мог заснуть, снова и снова вспоминая подробности ночной беседы, так что на побудку в пять часов к братскому молебну его поднять не удалось. Поднялся он, да и то с трудом, только к восьми, когда уже звонили к поздней литургии, помолился наскоро и пошел в трапезную позавтракать с послушниками.
Занятия в школе начинались в половине девятого, так что к первому уроку он успел во-время. Дети его любили за красочность рассказов и неформальные отношения и потому встретили его радостно. Был урок истории в седьмом классе, и Дима легко и охотно вошел в эту атмосферу, живописуя картины раннего феодализма в Европе, с его рыцарством, невежеством и особой раннекатолической святостью.