— Ты его меньше слушай, — огрызнулся Флавиан. — Этот раб Божий интриган известный, вот и сейчас он нас с тобой стравливает, чтобы в споре вызнать чего-нибудь про монеты. Да не на того нарвался, мальчишка.
— Не знаю, — сказал Дима, поднимаясь. — Я не такой хитрый, как вы думаете, я слишком доверчив, знаете ли. Вы завтра прокурору все объяснять будете, отче. И знакомого с собой прихватите, он тоже пригодится.
Он двинулся к двери.
— Не стыдно тебе милицию в монастырь вводить? — сказал ему с укором Флавиан.
— Мне куда более стыдно за то, что в монастыре такие монахи водятся, — ответил Дима.
— Погоди, — окликнул его Флавиан.
— Что? — спросил Дима от дверей.
— А если скажу, у кого монеты, — сказал Флавиан. — То, может, помолчишь до времени, а?
Дима улыбнулся.
— Вы же знаете, отче, что я, хоть и не монах еще, а из породы нестяжателен. Меня эти монеты интересуют как факт истории, не более. Я ничего не могу вам обещать клятвенно, но если вы все же скажете, то нам будет легче поймать убийцу. Вас, как я вижу, эта проблема не волнует.
— Меня волнует, — заявил Смидович. — Я уже три ночи заснуть не могу!..
— Вам-то что мешает пойти в милицию, — спросил Дима.
— Ничего, — сказал Смидович, — кроме того, что меня при первом же случае зарежут. Вы забываете, юноша, что мне в Москву возвращаться, объясняться с хозяевами этого подонка. Вряд ли они поймут мое благородное стремление к справедливости. Я бы хотел, чтобы Звонок попался, но мое участие в этом деле невозможно.
— Хорошо, но косвенно вы можете поучаствовать, — сказал Дима. — Скажите хоть, где вы проживали все это время?
— А мы здесь и не проживали, — сказал Смидович. — Жили в городе, утром приезжали сюда, а вечером уезжали. На автобусе, с экскурсантами. Зачем же нам мелькать.
— Но сегодня-то не уехали!
— В том-то и дело! Именно сегодня утром Звонок провел переворот и отстранил меня от руководства делом. Потому и на свидание с вами Франт направился, и я здесь оказался.
— Но ведь Вольпин был убит еще вчера днем, — напомнил Дима. — Вы хотите сказать, что этот ваш Звонок все время знает, где коллекция, и ничего не предпринимает?
— Ну, мне он доложил, что Сережа ему ничего не сказал, — пояснил Смидович. — Может, и действительно, не сказал. Но я ему не верю.
Дима слушал его и думал, что для смертельно напутанного беглеца этот человек выражается слишком уверенно. Но разбираться с этим уже не было сил.
— Ладно, — сказал он и повернулся к Флавиану. — Где монеты?
Тот помялся, набрал воздуха, но так и не решился признаться.
— Давай завтра, с утра, — предложил он. — Вместе к этому мерзавцу пойдем, если хочешь.
Дима почувствовал, что внутренне он с этим совершенно согласен.
— Ладно, — сказал он. — Завтра с утра, или с вами, отче, за монетами, или прямо в милицию. Спокойной ночи, господа.
Он вышел и закрыл за собой дверь.
15
На следующее утро Дима спал почти до восьми часов, проспав и раннюю литургию, и завтрак для послушников. Проснулся он от звона на позднюю литургию и долго не мог понять, чего это звонят? Посмотрел на часы и ахнул. Ему полагалось на ранней литургии руководить левым клиросом, куда собирались сельские прихожанки, бабушки и молодухи. Именно присутствие молодых девиц исключало возможность использования на левом клиросе монашествующих, и потому эту функцию возложили на Диму. Теперь уже ранняя служба завершилась, и бабушки наверняка были только рады, что Дима их не одергивает и не торопит.
Дима тепло относился к прихожанкам, которые все годы в отсутствие церкви в селе хранили монастырские святыни, время от времени убирались на территории монастыря и благодаря которым монастырь возродился к молитвенной жизни. Но он очень тяжело переносил их манеру пения, сформировавшуюся в те же тяжелые годы, когда лишенные храма бабушки собирались по домам и пели богослужебные пения по памяти. То поколение, что помнило прежний монастырь, давно уже ушло, и потому бабушки сохранили пение, весьма далекое от обиходного распева. Сама служба превратилась для них в кружок хорового пения, где каждая старалась проявить свое знание напева, и в сумме получалась порой неудобоваримая какофония. Дима пытался выправить положение вначале ласковыми укорами, потом строгими указаниями, наконец дошел до наказаний, но изменить старушек, да и молодух, которые легко перенимали у матушек все не самое лучшее, он так и не смог. Послушание на клиросе по субботам и воскресеньям стало для него испытанием смирения, и он не всегда проходил его с честью.